Страница 2 из 9
Торговые центры парили над муравейником наших жизней как недостижимые эталоны холодной красоты. Все в них сверкало, манило, обещало новую жизнь. Очевидно было, что ларькам не протянуть долго рядом с гигантами.
Первый тревожный звоночек прозвенел, когда начались разговоры. Прошел среди ларечников слух, что будут поднимать акцизы на сигареты. И что товарная база – мекка, где обретались все мелкие коммерсанты, – перестанет отпускать партии пива до ста ящиков. «Куда мне сто ящиков? – возмущались владельцы ларьков, хотя и подтверждений-то разговорам этим еще не было, а только домыслы и предчувствия. – Оно же расквасится?» В ларьках продавали продукты с истекшим сроком годности, дело было. И ящиками иной раз забивали ларек под самую крышу: продавцу, запертому внутри, не выйти ни по нужде, ни покурить. Покуда не продашь, сиди. Паша Макарцов и сам, бывало, с шалой улыбкой накануне Первомая муровал продавца в четырех стенах ларька. В глазах Пашиных светилась лучистая надежда: это ж праздники, это ж как торговля-то пойдет! Но брать по сто ящиков каждый раз, каждую закупку?! Тут уже у ларечников наливались кровью глаза: гнобят, гады, обижают честных людей.
Впрочем, вскоре пришла другая весть – и про акцизы с товарной базой забыли. Ранним июльским утром, когда пели птички и ничто не предвещало беды, приехали люди из администрации. Серьезные, в мешковатых костюмах и остроносых ботинках, почти такие же серьезные, как ларечники, – и раздали всем постановление. На бумаге так и было написано: «Постановление».
Паша сел читать его, задумчивый и хмельной после ночной смены. С губы его свисала сигарета. По-всегдашнему блестел осколком луны православный крест – подмога честного коммерсанта. И чем дольше читал Паша, тем ниже опускалась его губа. Тем ниже сползала сигарета, пока совсем не грохнулась Паше на штанины, и тогда пространство огласили его громкие вопли. «А вот это видели?! – выскочил Паша из ларька и показал в небо жест, означающий мужской хрен. – А вот хрен вам!» Он кричал еще много и долго, так что на звуки потянулся народ и местная алкашня. Всем было интересно, что происходит. Алкашня надеялась, что под шумок им нальют.
Паша Макарцов бесновался и изрыгал яд. Пинал ботинками воздух. Плевался слюной. Никому не налили под шумок. Напротив, Паша пинками прогнал алкашню прочь.
«Постановление» предписывало всем владельцам ларьков в двухнедельный срок собрать по два миллиона рублей, чтобы заменить (цитата из Постановления) «морально устаревшую, не отвечающую нормам безопасности торговую конструкцию на более современную». Иными словами, Паше и всем остальным предложили снести старый ларек, а на его месте построить новый. По никому не ведомым нормативам новое строение должно иметь вход с тремя ступенями, неоновую вывеску на двери и продавца с непросроченной медицинской книжкой. Итого – два миллиона рублей. Последствия невыполнения в сроки – немедленный снос.
Вечером собрался консилиум. Пришел Каха, сухой грузин, явно под кайфом. Пришел Борька Смирнов – и первым делом набил карманы сигаретами и жвачкой: как «крыша» имел право. Свет притушили. Дверь заперли. «Что будем делать, братва?» – спросил Паша. Братва, дымя сигаретами и почесываясь, без энтузиазма пообещала разобраться.
Шли дни. Ларек продолжал работать в обычном режиме. Понемногу улеглись страсти, и Паша Макарцов уже подумал было, что Постановление – всего лишь попытка администрации взять его на понт. Его – Частного Предпринимателя, Человека, Который Дает Работу Несчастным Семьям. В голове Паша именно так, с заглавных букв, определял свое благородное место. А еще, воспитанный годами жесткой конкуренции, он знал: если нечем крыть, если нет аргументов – возьми на понт, покажи мнимую силу, пусти пыль в глаза. Так делали все в Пашином мире. И теперь, похоже, так решила сделать администрация. «Ха-ха, – стал посмеиваться он. – Снесут они нас, как же».
Потом пришли Каха и Борька. Понурые. Чего раньше с ними не случалось.
– Короче, Пашок. Собирай два миллиона, или они тебя снесут, – сказал Каха и почесался. Похоже, он снова был под кайфом. Борька поглядел на Пашу глазами бирюзового неба и положил в карман блок «Мальборо».
– Такие дела, братуха, – подытожил он (что в его случае было очевидным лингвистическим подвигом).
Паша закипел:
– Как снесут? Как? А на что вы мне тогда сдались, родные? Порешайте вопрос!
– Порешали, – сказал Каха.
– И что?
– Без вариантов.
– Почему?
– Потому что они – корпорация.
– Кто они? Гондоны, которые в Сером доме сидят? – Серым домом называли администрацию.
– Нет, – ответил Каха и цыкнул слюной на пол. – «Пятерочка», «Ашан», «Перекресток». Встал ты им со своим ларьком поперек горла, Пашок.
Паша секунду думал, почесывая смоляной чуб. Потом вынул блок «Мальборо» из кармана Борьки Смирнова.
– А знаете-ка что, ребзя?
– Что? – хором спросила «крыша».
– А шли бы вы тоже на хер! – Он выставил наружу Каху и потом Борьку. Те не сопротивлялись.
– Без обид, Пашок! – сказал Каха. Паша захлопнул дверь.
Часть нужных денег он занял у знакомых. Никто не отважился дать ему всю сумму. Люди знали о буйном характере хозяина ларька и его пристрастии к вермуту «Чинзано». Давая деньги Паше Макарцову в долг, они прощались с ними навсегда.
Еще часть суммы Паша собрал, продав свой черный «Сааб». За машину он выручил немного. На поверку вышло, что «Сааб» битый, а его номер двигателя числится в федеральном розыске.
Паша поскреб по сусекам. Заложил золото жены в ломбард. Заложил золотую фиксу – его в лучшие годы он иногда расплачивался в ресторане, покутив.
К тому моменту как стрелка часов перевалила за полночь и наступил судный день, во время которого Паша должен был начать строительство нового ларька, у него на руках имелось все еще на полмиллиона рублей меньше, чем нужно.
Происходило следующее. Над городом поднимался прекрасный летний рассвет. Благоухали липы. Воздух пропитался целительным озоном настолько, что, казалось, мог поднять мертвого из могилы – таким свежим и волнующим он был.
Паша Макарцов лежал лицом в собственной блевотине пока еще в своем ларьке и не подавал признаков жизни. Продавец – новая девочка, которую угораздило влететь под жернова Пашиного малого предпринимательства, – тормошила его за плечо, тщетно пытаясь разбудить.
В восемь тридцать утра приехала комиссия из администрации. Что? – театрально изумился представитель комиссии. – Никакие работы еще не начались?
– Никакие, – испуганно пискнула девочка-продавец.
– Всех порешу, суки, бля! – прохрипел в беспамятстве Паша.
– Очень, очень плохо, – резюмировал представитель.
В девять двадцать пять на место прибыла бригада рабочих. Они аккуратно вынесли пьяного Пашу Макарцова и положили прямо на тротуар. Вслед за этим рабочие стали выносить содержимое ларька и класть рядом с Пашей. Блоки сигарет, ящики с пивом, шоколадки, жевательные резинки – все то, что долгое время составляло Пашин доход и что теперь оказалось вне конкуренции перед надвигающейся корпоративной глобализацией.
После того как внутренности ларька освободили, один из рабочих – самый старый – взялся за кувалду. Он наотмашь бабахнул чугунной головешкой по жестяной стене. Стена отозвалась стоном, смялась. Вслед за главным за кувалды взялись и остальные. Методичными ударами – в десяток рук – они обрушили ларек за двенадцать с половиной минут. Звуки разлетались по всей округе – бам-бам-бам. Дерево крошилось, стекла трескались, вокруг рабочих столбом поднималась пыль.
На шум пришли любопытные. Сначала появился нетрезвый постоянный Пашин покупатель. Затем остановилась молодая женщина с ребенком в коляске. Потом подошел усталый пенсионер. Потом стайка школьников с мороженым в руках. Следом – группа студентов, одинокий безработный, две девушки в коротких юбках, строитель в оранжевой каске, офисный сотрудник с галстуком-селедкой, бабулька в выцветшей косынке, еще школьники, еще студентки, еще похмельные рожи… Когда ларек со скрежетом обвалился под последним ударом, эта разнородная масса людей издала одновременный горестный вздох.