Страница 13 из 16
— Это интересно. Вероятно, там соберётся давно интересующая нас публика. Вовремя оцепив местность, мы сможем наконец поставить на учёт все эти отбросы. Сколько мы платим Страннику?
— Тридцать за каждую разовую информацию.
— Хорошо. Выпишите ему премию и вплотную займитесь этим делом.
— Разрешите идти?
— Да. Кизяк! Имейте в виду, что от успеха зависит ваше будущее. Идите.
Вернувшись к себе в кабинет, Кизяк сел за стол и, в отчаянии глядя прямо пред собой, взъерошил волосы.
Душным вечером «Форт» прибыл, наконец, в Ленинград. Дима взял такси и вскоре был у себя дома. Квартира его с некоторых пор преобразилась: в большой комнате поблёскивала новая мебель, в спальне появились японская стереосистема и видеомагнитофон. В баре всеми цветами радуги переливались бутылки с разнообразными очертаниями.
Котов достал «Белую лошадь», плеснул на американский манер на дно стакана, сделал глоток. Поднял с пола телефонный аппарат, накрутил диск.
— Марину можно?
— Алло, это Кирюша? А она уже вышла, к вам поехала. Вы что же, на даче будете до самого понедельника?
— Какой Кирюша?
— Ой, это вы, Дима… Нету, нету дома. Вы уже сами с ней поговорите.
Дима повесил трубку, поставил телефон на место и закрыл глаза.
Вдруг выяснилось, что в понедельник «Форт» должен выступить на отборочном туре для участия в большом телевизионном конкурсе. Самое неприятное было в том, что играть нужно было живьём, без фонограммы. Об этом выступлении Марусин узнал только в день приезда, и оба выходных ансамбль провёл в изнурительных репетициях. Лисовского и Осипова уговорили отыграть «в самый последний раз».
Играть вживую все уже порядком разучились, звучание было довольно таки поганое. Особенно отличался Котов, играл он просто безобразно, и Марусин смотрел на него очень нехорошо. На этих репетициях Котов ещё не понял, но уже почувствовал, что его музыкальная карьера близится к концу.
В понедельник выступили для комиссии, довольно паршиво. Их включили в программу, но, совершенно очевидно, только благодаря заслугам Марусина. Для телевидения нужно было записать новую фонограмму, поэтому ближайшие дни предстояло безвылазно провести в студии.
В первый же день на запись вместе с Марусиным пришли трое молодых людей, у одного из которых, высокого худощавого юноши в очках, была отличная басовая гитара «Фендер».
— Ваша смена! — бодро сказал Марусин Вадику и Андрею. — Если обещал, держу слово. Познакомьтесь и поработайте вместе несколько часов, что-нибудь подскажите новичкам. Закончим фонограмму — отметим ваш уход на заслуженный отдых. Жалко расставаться, но и принуждать не умею.
Котов растерянно смотрел то на «Фендер», то на Марусина.
— Дима, это Игорёк, студент джазового училища. Будете друг друга дублировать; у тебя в последнее время что-то не в порядке со звукоизвлечением. У кого пойдёт лучше, того запишем.
Игорёк нацепил гитару, включился и, играючи, пробежался длинными пальцами по струнам, извлекая замысловатый джазовый пассаж.
И тогда Дима понял, что ему здесь делать больше нечего.
Наступил август. За истекшее время Михаил Страхов, он же агент НКВД «Странник», распродал более двух тысяч билетов на фестиваль. Пересчитав деньги в четвертый раз, он перетянул толстые пачки резинками, завернул их в газету и отразил свои действия в докладной записке.
«Источник сообщает, что билетов продано на сумму 10.720 рублей, каковая сумма будет предана мною гр. Ливинштейну В. Б.»
Затем он снял трубку и набрал номер Ливинштейна.
— Сева? Это Страхов. У меня всё готово.
— Молодец. Сейчас к тебе мальчика пришлю.
— Какого мальчика?
— Скажет, что от меня. Теперь слушай внимательно. Четырнадцатого числа, с утра пораньше, бери с собой краски, кисточки, спальный мешок, консервы, спички — и отправляйся в Кириши. Будешь оформлять сцену и принимать аппаратуру.
— Один?!
— Один, один, конспирация. На билетах нагрелся — надо отработать.
Вскоре пришёл мальчик от Ливинштейна, взял деньги и оставил эскиз задника сцены, который следовало разукрасить к открытию фестиваля.
Оставшись один, Страхов развернул рулон и почесал затылок.
— Да… — пробормотал он в задумчивости через минуту. — Тихий ужас.
Тем временем в Монрепо, под Выборгом, началась подготовка к настоящему фестивалю. Ливинштейн, являвшийся мозговым центром праздника, предусмотрел всё до мелочей — оформление сцены, буфеты, туалеты, электропроводку, «ангелов ада» и даже уборку территории утром после мероприятия.
Особая статья бюджета, а также людских ресурсов, была выделена, по его выражению, для «умиротворения» директора парка.
В стоявший неподалёку казенный домик заглянули два вежливых молодых человека и попросили стаканчик. Заметив заинтересованный блеск в глазах одинокого и небритого работника ВЦСПС, предложили освежиться за компанию сухим вином.
С этого момента напитки выделялись в необходимом количестве, на вахту заступали новые и новые молодые люди, но директор уже этого не замечал и называл всех одинаково, как самых первых — Сашка и Андрюха.
Вскоре Котов, Осипов и Лисовский получили расчёт, и Марусин устроил в ресторане пышные проводы. За столом сидел и старый, и новый состав, обслуживающий персонал, жёны и подруги. Вспоминали смешные случаи, пили за здоровье «ветеранов» и за будущие успехи обновлённого коллектива.
— Ты теперь куда? — спросил Степанов, когда гости начали забывать о главных виновниках торжества. — В котельную вернёшься?
— Не знаю… Слушай, Валя, сколько тебе лет?
— Ладно, ладно, старик, я всё понимаю. Я даже знаю, что к нему уже ходят на прослушивание. Я уже готов. Меня на заводе с руками и ногами… Жена обрадуется.
— В котельную на восемьдесят рублей не пойду.
— Хочешь в приёмный пункт, посуду принимать? Два раза по восемьдесят будешь иметь за каждую смену.
— Это у твоей, в магазине?
— Там. Директрисе нужно тыщу заслать, это место дорогое.