Страница 3 из 13
Говорил он на курманджи. Переводил полковник Петр Горюнов, который выдавал себя там за багдадца Кабира Салима. Он даже продемонстрировал бдительным курдам свой старый иракский паспорт. На самом деле он работает в УБТ[4] ФСБ.
Меркулова весь год после возвращения в Москву собиралась с ним встретиться и взяться за него всерьез, чтобы вытрясти эксклюзив. Но Горюнов без конца мотался по командировкам. Как ни позвонит ему Олеся, он то в Узбекистане, то в Туркмении, то снова в Сирии. И все отшучивался, вспоминая, как они в модуле в Латакии резались с ней в картишки. Она деликатно напоминала, что Горюнов выдавал себя за ее мужа в той рисковой поездке по Сирии и пора бы вспомнить о супружеском долге. Дальше шуток дело не шло, но оптимистичная Меркулова не теряла надежды.
Кое-что в интервью было по-английски, но больше все-таки на курманджи. Педантичная Меркулова заметила странную особенность перевода, на которую не обратила внимания ни во время встречи в Сирии, ни позже, уже в Москве, когда готовила репортаж и закадровый текст.
Курд Салар Махуб говорил цветисто, горячо, конечно, совершенно непонятно и… очень много. Заметно больше того, что скромно переводил Горюнов чуть хрипловатым от постоянного курения голосом.
Можно было подумать, что полковник не слишком хорошо владеет курманджи. Однако Олеся успела за короткий срок той командировки понять, какая лиса этот голубоглазый, угрюмый, но в то же время чрезвычайно обаятельный полковник. Его негласный девиз: «Один пишем – два в уме». К тому же полковник Ермилов однажды «проговорился», что своего старшего сына Горюнов прижил от курдянки, а стало быть, курманджи худо-бедно должен знать.
Полковник Ермилов из ДВКР[5] ФСБ, старый приятель Меркуловой, она знакома с ним больше пятнадцати лет. И в той поездке в Рожаву, на север Сирии, Ермилов ездил вместе с Горюновым и Олесей. Его выдали за журналиста. Он хорошо говорит по-английски, и это облегчило работу Меркуловой с курдами, поскольку она так бегло по-английски общаться не умеет.
Так что заподозрить Горюнова в незнании языка Меркулова не могла. Просить сейчас разъяснений у самого Петра – дело бесперспективное. Отшутится. А чувство, что ее провели вокруг пальца с переводом, выводило журналистку из равновесия.
Ее собственное интервью, полученное с риском для жизни, вынули у нее из клювика – ненавязчиво, просто ловкость двух смуглых рук с длинными крепкими пальцами. Такие пальцы должны держать скрипку и смычок, но гораздо ловчее они обращались с автоматом, который Петр не выпускал из рук все время поездки и стрелял одиночными, пока ждали группу, отбиваясь от напавших на них боевиков «Ан-Нусры».
Какие детали Горюнов утаил? Намеренно? Или потому что они с Ермиловым преследовали совсем другие цели в той вылазке к курдам – это теперь уже неважно. Петру, вероятно, просто не интересна была болтовня курда, и он переводил через пень-колоду.
Меркулова тут же достала пухлую записную книжицу в бирюзовой обложке и начала сосредоточенно искать. Кто только не попал в этот заветный список – от настройщика пианино до генералов МВД, от артистов цирка до следователей СК и ФСБ. Среди них затесался студенческий приятель – курд Араз Мирзоев, которого называли в шутку Араз-Адвас. Он не обижался.
Араз не стал журналистом и теперь владел рестораном на набережной Москвы-реки. Там он и принял Олесю, обрадовавшись ее звонку. После взаимных реверансов: «Видел тебя по телеку» и «Какой у тебя уютный ресторанчик», они удалились в его кабинет на втором этаже, взобравшись по гулкой винтовой черной лестнице.
Из приоткрытого окна кабинета пахло весенней рекой и слегка соляркой. Меркулова с неохотой отказалась от предложенного обеда. Обычно она старалась есть везде, где предлагают, и в любое время. Работа журналиста подразумевает чувство постоянного голода, и не только информационного. Сейчас она торопилась и не хотела отвлекаться от главного.
– Ты не будешь трепаться, а, Аразик? – Олеся взглянула на него, гипнотизируя черными глазищами.
– Здрасьте, приехали! Когда я трепался? Я молчаливый, одинокий, – он кокетливо поморгал длинными ресницами, почесал короткую бородку, красуясь. На пальце у него блеснул серебряный перстень явно с недешевым зеленым камешком.
– Ладно тебе! – ничуть не смутилась Меркулова.
Она еще в институте обратила внимание, как он на нее заглядывается, потому и пригласил тогда на свадьбу своего брата. Имел виды. Но Олеся легкомысленно игнорировала. На свадьбе она и узнала, что он не армянин, а курд и знает курманджи.
– Мне надо, чтобы ты прослушал одну запись. Это интервью. И дословно перевел с курдского. А потом забыл обо всем, что услышал. Запись – мой эксклюзив. Усек?
– Кому я могу растрепать? Своему шеф-повару, что ли? Я, к счастью, отошел от журналистских дел. Садись, что же ты стоишь! – он указал на массивный кожаный диван в углу кабинета. Около него на столике стояли бутылки коньяка, виски и ликера. – Журналистика, знаешь ли, напоминала мне всегда погоню. Неизвестно куда и неизвестно зачем, но бежишь. Впереди несутся такие же охотники за информацией, взмыленные, голодные, борзые. Как стая летучих мышей с открытыми ртами. Авось по дороге что-нибудь само в пасть влетит.
– Тут скорее дело политическое, – усмехнулась Олеся удачному сравнению приятеля. – Все же ты зря переквалифицировался. У тебя явный дар фельетониста.
– Ну уж! А что касается политики, тем более. Упаси меня бог лезть в эту трясину. Особенно что касается курдского вопроса. Там непролазные дебри. Группировки. Борьба за власть и территории. Все это скучно и бесперспективно. Лучше делом каким-то заниматься. Вот я и… – он обвел рукой свой кабинет. – А между прочим, мой брат уехал в Северный Ирак, в русский батальон, в горы Кандиль. И еще некоторые наши знакомые там. – Араз погрустнел. Ему эта тема была неприятна.
– Постой, а его жена?
– С ним уехала, – Араз поерзал в кресле, явно не желая развивать больную для семьи тему. – Не сиделось им дома. Поехали искать приключения и бороться за свой независимый Курдистан. Мираж, миф…
– Думаешь, они не объединятся? Я имею в виду, не будет единого Курдистана?
– Сама посуди, – Араз налил ей вишневого ликера в рюмочку, себе коньяку. – Иранские курды – это одно, иракские – другое, сирийские – третье, я уж не говорю про турецких. У всех у них есть свои организации, связанные весьма опосредованно. Молодежь, в большинстве своем, не знает курдского. Они фактически ассимилировались в тех странах, где живут. Чего еще надо? Да и как ты себе представляешь отдельное государство? На чьей территории? За чей счет? – Он выпил и предостерегающе покачал пальцем: – Только не вздумай использовать мои слова как комментарий некоего обрусевшего курда к своим репортажам. Знаю я эти журналистские штучки! Небось обвешалась диктофонами?
– С тобой я бы не стала такое проворачивать, – обиделась Олеся довольно натурально. Мыслишка-то у нее мелькнула… – Так переведешь?
– Да без проблем! Что у тебя? Запись, видео или стенограмма? Диктофон – это хуже. Лучше бы глазами пробежаться по тексту.
Меркулова достала из своей сумки маленький цифровой диктофон и блокнот. И стала наблюдать за выражением лица курда, попивая ароматный и густой ликер.
Араз закурил и сперва слушал молча, снисходительно улыбаясь и попыхивая сигареткой. Потом он засмеялся, подался вперед, смял сигарету в пепельнице и тут же нахмурился, вслушиваясь. Знаком показал, чтобы Олеся остановила запись.
– Любопытно. Как ты туда попала? Это же в Сирии? – он поднял руки вверх. – Ладно, ладно, понял, никаких вопросов. Забавная у тебя там компания собралась. Они оба курды?
– Почему ты так решил?
– Разве этот хриплый тип не курд? Он прекрасно знает язык, но переводит весьма своеобразно. То есть как заблагорассудится. А вообще, – Араз потер кончик массивного носа с горбинкой, – он, наверное, араб. Что ты улыбаешься? Знаешь, что ли, кто он на самом деле?
4
УБТ – Управление по борьбе с терроризмом.
5
ДВКР – Департамент военной контрразведки.