Страница 46 из 58
Живот
Иван
Добро
Како
Он
Есть
Твёрдо
Есть
Люди
Он
Он
Како
Есть
Аз
Наш
Аз
Во всяком случае, вполне логично закончить вторую часть книги точно так, как началась первая: ТЁМНЫЙ КРЕПДЕШИН НОЧИ ОКУТАЛ ЖИДКОЕ ТЕЛО ОКЕАНА.
Часть третья
Бизань
Евгении Филипповой – ласточке, пролетающей над последней мачтой нашего фрегата, вся мачта и посвящается
Глава LXXVII
Мадам Френкель
Только мадам Френкель не выбила зорю.
Она плотнее закуталась в своё одеяло.
– Это становится навязчивым, – недовольно шепнул мне наш капитан сэр Суер-Выер.
– А чем ей, собственно, ещё заниматься? – сказал я. – Делать-то больше нечего.
– Могла бы вязать, – предложил Кацман, – или штопать матросам носки, всё-таки хоть какой-то смысл жизни.
– Штопать носки! – воскликнул Суер. – Да кто же согласится на такой смысл жизни?!?!
– Есть люди… штопают, – задумался Пахомыч, вспоминая, видно, родное Подмосковье. – Штопают и шьют… но, конечно, не на такой разболтанный экипаж! – И Пахомыч в сердцах грохнул кулаком по крюйт-камере.
– Чего она тогда вообще с нами увязалась? – сказал Кацман. – Куталась бы на берегу!
– На берегу многие кутаются, – сказал я. – На берегу кутаться не так интересно. Другое дело – океан, «ЛАВР», свобода! Здесь всё приобретает особый звук, значение, прелесть! На берегу на неё и вниманья никто бы не обратил, а здесь мы каждое утро прислушиваемся: как там наша мадам, кутается ли она в своё одеяло?
– Я, вообще-то, не собирался прислушиваться ко всяким таким делам, – поморщился Суер, – и вообще не хотел брать её в плаванье. Мне её навязали, – и капитан нелицеприятно посмотрел мимо меня куда-то в просторы.
– Вы смотрите в просторы, капитан, – сказал я, – но именно просторы подчёркивают всю прелесть этого бытового и тёплого смысла жизни. Огромная хладная мгла – и маленькое клетчатое одеяло. Я её навязал, но навязал со смыслом.
– И всё-таки, – сказал Суер-Выер, – мадам не очень нужный персонаж на борту. На острове Уникорн она, конечно, сыграла свою роль, а в остальном…
– Я не согласен с вами, сэр, – пришлось возразить мне. – Она сыграла свою роль, когда впервые закуталась в своё одеяло. Впрочем, если хотите, выкиньте её вместе с одеялом.
– Такой поступок не слишком вяжется с моим образом, – поморщился капитан. – Я и ложного-то Хренова выкидывал скрипя сердцем. Не могу-с.
– А я вам помогу, – предложил я, – и просто вычеркну её из пергамента.
– Не надо, – покачал головой старпом. – Пускай себе кутается. Кроме того, она и носки мне штопала пару раз. А вам, лоцман?
– Да что там она штопала! – возмущённо воскликнул лоцман. – Подумаешь! Всего один носок! И то он на другой день снова лопнул!
– Лопнул?
– Ну да, кэп, – заныл лоцман. – У всех рвутся, а у меня лопаются.
– Заклеивать их никто не обязан, – сказал капитан. – Но если у всех рвётся, а у вас лопается, то и мадам имеет право на собственный глагол.
И мадам, надо сказать, Френкель сей же секунд не преминула воспользоваться своим глаголом, то есть ещё плотнее закутаться в своё одеяло.
Глава LXXVIII
Остров особых веселий
Остров, к которому мы подошли поздним июльским вечером, показался нам уже открытым.
– Какой-то у него слишком уже открытый вид, – раздумывал Кацман, – сильно на Валерьян Борисычей смахивает. К тому же и долгота, и широта совпадают, а вот воркута…
– Что воркута? – недовольно спросил капитан.
– Воркута не та, – сказал лоцман. – Это другой остров. Ну что, кэп, будем открывать?
– Не тянет, – честно сказал Суер-Выер. – Жаль, что по воркуте не совпадает. После острова нищих я новых островов побаиваюсь, во всяком случае острова особых веселий не жду.
– Видна какая-то сараюха вроде бунгало, – сказал Пахомыч, разглядывая остров в дальнобитное пенсне, – заборчик, садик, лупинусы. А вдруг, сэр, там за заборчиком особые веселия? А? Я знал в Тарасовке один заборчик. Похож!
– Участок в шесть соток, – сказал капитан. – Знакомая картина… ну ладно, давайте открывать.
Мы сошли на берег, открыли остров и прямиком направились к лупинусам и сараюхе-бунгало. Постучались – внутри молчок. Заглянули в дверь – ёлки-палки! Веселия!
Повсюду на шкафах и столиках стояли разные веселия:
виски,
пиво-помидоры,
индейка в банке,
водка,
спелые дыни и ахмадули,
фисташковые фишки,
маринованные полубакенбарды,
вилы рубленые,
фаршированные бахтияры,
соль,
куль,
фисгармонь.
У стенок имелись две по-матросски заправленные опрятные койки. У каждой – тумбочка, на ней графинчик, бритвенный прибор в гранёном стакане.
Над подушками – фотографии родителей и девушек с надписью «Привет с курорта». Висели и фотографии самих койковладельцев: на одной – бравый лётчик и надпись «Над родными просторами», на другой вытянулся во фрунт гвардеец, вокруг которого вилась надпись «Отличник боевой и политической подготовки».
– Веселия! – воскликнул лоцман. – Но где же хозяева?
– Видно, вышедши, – молвил Пахомыч. – Можно бы выпить пару пива за их счёт, да фрукты на фото унылые, такие могут и по шее накостылять.
Мы вышли из сараюхи, побродили по лупинусам и уже отправились к шлюпке, как вдруг услышали позади:
– Эй, мужики, вы кого ищете?
Из бунгало выглянул низенький плотный господин с очень и очень грязным лицом. За ним виднелся и второй – мордастый, с харею никак не чище первой.
– Мы ничего не ищем! – крикнул в ответ лоцман. – Мы просто открываем новые острова. Хотели было ваш остров открыть, да хозяев не нашли.
– А мы-то думали, что вы каких-то особых веселиев ищете.
– Да нет, мы веселий не ищем, мы только острова открываем.
– А то, если вы веселиев, так мы можем устроить.
– Да не надо нам никаких веселий, мы просто острова открываем, хотели было ваш остров открыть, да хозяев не нашли.
– А нас дома не было.
– Мы стучались, а в доме пусто.
– Э-ке-ке! – засмеялись грязномордые. – Конечно, пусто. Мы ведь только что из подпола выползли. Заходите рюмку осушить.
Глава LXXIX
Осушение рюмки
Рюмку осушить нам всегда хотелось, но с этими господами не тянуло.
– На язву, что ль, сослаться? – шепнул лоцман.
– Вы там на язву-то особо не ссылайтесь, – крикнули гряземордые. – Идите знакомиться и рюмку осушать. А не пойдёте – устроим особыя веселия!
– Нас, в конце концов, четверо, – шепнул лоцман, – а их двое. Справимся в случае чего.
– Вы ошибаетесь, – сказал Суер. – Всё по-другому. Их двое, а нас – ни одного. Но рюмку осушать придётся. Как бы только вместе с рюмкой не осушить и чего другого.
– Чего же, сэр?
– Осушается, в принципе, всё, – сказал капитан. – И особенно – души.
Мы вернулись к сараюхе, стали знакомиться.
– Жипцов, – представился один.
Другой:
– Дыбов.
– Жебцов или Жопцов? – спросил вдруг лоцман.
– Жип… Понял меня? Жип.
– Понял, понял, – струсил Кацман.
– Ну… надо… рюмку осушать, – туго проворотил Дыбов. – Сейчас мы морды вымоем, а вы пока разливайте.
Я взялся за разлив водочки по рюмкам – для меня это привычное и приятное дело – и благородно разлил по семьдесят пять, не промахнувшись, надеюсь, ни на миллиграмм.
– Розлито профессионально, – одобрил Жипцов. – По булькам льёт. Ты не с Таганки?
– Эх, Жипцов, Жипцов, – ответил я. – Рюмочную в Гончарах помнишь?
– Э-ке-ке! – засмеялся Жипцов. – Слышь, Дыбов, это свои, да к тому же ещё живые. Давай селёдочки с картошкой отварной.