Дым империи

Прадед

Мой прадед, плотогон и костолом,Не вышедший своей еврейской мордой,По жизни пёр, бродяга, напролом,И пил лишь на свои, поскольку гордый.Когда он через Финский гнал плоты,Когда ломал штормящую Онегу,Так матом гнул – сводило животыУ скандинавов, что молились снегу.И рост – под два, и с бочку – голова,И хохотом сминал он злые волны,И Торы непонятные словаЧитал, весь дом рычанием наполнив.А как гулял он! Стылый ПетербургНожом калёным прошивая спьяну,И собутыльников дежурный кругТерял у кабаков и ресторанов.Проигрывался в карты – в пух и прах,И в жизни не боялся перебора.Носил прабабку Ривку на рукахИ не любил пустые разговоры.Когда тащило под гудящий плот,Башкою лысой с маху бил о брёвна.И думал, видно, – был бы это лёд,Прорвался бы на волю, безусловно!..Наш род мельчает, но сквозь толщу летКак будто ветром ладожским подуло.Я в сыне вижу отдалённый следНеистового прадеда Шаула.

Маленький сапожник

Маленький сапожник, мой дедушка Абрам,Как твой старый «Зингер» тихонечко стучит!Страшный фининспектор проходит по дворам,Дедушка седеет, но трудится в ночи.Бабушка – большая и полная любви,Дедушку ругает и гонит спать к семи…Денюжки заплатит подпольный цеховик,Маленькие деньги, но для большой семьи.Бабушка наварит из курочки бульон,Манделех нажарит, и шейка тоже тут.Будут чуять запах наш дом и весь район,Дедушка покушает, и Яничке дадут.Дедушку усталость сразила наповал,Перед тем, как спрятать всего себя в кровать,Тихо мне расскажет, как долго воевал:В давней – у Котовского, а в этой …                              будем спать…Маленький сапожник, бабуле по плечо,Он во сне боится, и плачет в спину мне,И шаги все слышит, и дышит горячо,И вздыхает «Зингер» в тревожной тишине.

Стихи сыну

Мальчишка с пристани ныряет.Он нас с тобой не повторяет,Хотя знакомые чертыВ нем проступают ежечасно.Ах, прыгать в море так опасноС бетонной этой высоты!Он неуклюжий, долговязый,Грубит, и с нежностью ни разуНа нас с тобой не поглядел.Из всех рубашек вырастает,Вокруг него – иная стая,И мы как будто не у дел.…Из моря выйдет посиневший,Так быстро вырасти посмевший(Попробуй-ка, останови!)Шагнет на край, взмахнёт руками,И скроется за облакамиОт нашей суетной любви.Он приспособлен для полёта,И радости тугая нотаВ солёном воздухе дрожит.Мальчишка с пристани ныряет,Он нас с тобой не повторяетИ нам он не принадлежит.Откликнется на имя Сына,Потом – сажёнками косымиНавстречу ветру и волнамОт нас, от нас – по белу свету.Но отчего ж в минуту этуТак горестно и сладко нам?

Далеко пiд Полтавою

Лубны, Миргород, Диканька —Ты попробуй, чудик, встань-каНа забытые следы.Девочкой была бабуля,И степные ветры дули,И стихали у воды.Принимала речка СулаВсё, что смыло и уснуло,Уносила до Днiпра —Все испуганные плачи,Все девчачьи неудачи,Все побеги со двора…Лубны злые, золотые,В прежнем времени застыли,Словно муха в янтаре,Вместе с криками погрома,Вместе с ликами у дома,И с убитым во дворе.Миргород, Диканька, Лубны…Снова улицы безлюдны,Только ходит в тишинеНиколай Василич Гоголь —Вдоль по улице убогой,В страшном бабушкином сне…

Мой брат

Мой брат бородат, преисполнен огняИ радостной веры.Возможно, мой брат осуждает меня,Надеюсь, что в меру.Он беден, и ноша его велика:Всевышний да дети.В его бороде утонули века,В глазах его ветер.Он там, где ракеты летят во дворы,Он вместе со всеми.Лежат между нами века и миры,Пространство и время.Молись же, молись, чтобы здесь, на звезде,Огни не погасли…Приехал ко мне на один только день —Я плачу, я счастлив.Его поджидают судьба и хамсин,Пути и потери.Что делать, так вышло, он Божий хасид,И ноша по вере.А я, стихотворец, вовеки неправ,И верю не слишком…Печаль моя, свет мой, возлюбленный рав,Мой младший братишка.

Клезмерное лето

Я там, где иглы минаретовЗвездами небо помечали,Стремился в клезмерное летоНавстречу счастью и печали.Где величавые хасидыНа языке почти забытомСубботу пели с древней силой,Как будто шторм гудел за бортом.И эта музыка на идишСреди победного иврита —Казалось, дверь толкнёшь, и выйдешьВо время, что давно закрыто.И дед, в губах зажавший дратву,И бабушка с кошерной рыбой…Я на горячий Север, к брату,Где всё припомнить мы могли бы.Под небом выжженным и тусклымОдна судьба на многих лицах.А я писал стихи на русском,На самом близком во языцех.