Страница 4 из 15
Михаил оттолкнулся, вернулся за главный дисплей и начал просматривать параметры телеметрии станции.
Он рассуждал здраво, снова становясь похожим на самого себя, опытного тридцатидвухлетнего руководителя миссии. Стадия торга неизбежного повлияла на него положительно, это вновь был умный целеустремлённый человек. Теперь он торговался со временем, из всех трех вариантов, предложенных мной, перемещение в будущее оказывалось благоприятным по ряду причин.
У нас, по крайней мере, оставалась мизерная надежда, что наши потомки, бороздящие космос, смогут нас спасти, если только суметь подать им сигнал. Идея эта пришла в голову Михаилу, однако именно я вспомнил, что у нас много солнечных панелей, есть переменный ток, преобразованный из энергии солнечного света, и есть, наконец, свет, ведь световые сигналы подавались людьми еще в каменном веке с помощью костров. Михаил оценил идею как «умную» и рожденную симбиозом двух интеллектов на орбите прародины человечества. Мы с энтузиазмом принялись ее реализовывать.
– Значит, так Макс, у нас есть два варианта, немедленно садиться на планету, или попробовать отправить в космос радиосигнал. Сесть мы всегда успеем, но вначале надо попробовать подать сигнал. Если мы в далеком будущем, вполне вероятно, что сигнал смогут отследить. И даже после приземления, нас можно будет найти. – Мне нечего было возразить на такое, осталось сожаление, что не связался с ЦУПом, прежде чем мы пересекли область аномалии.
Следующие несколько дней, мы занимались созданием устройства, способного послать в глубины космоса сигнал SOS обычной морзянкой. При этом оба совершенно не хотели думать, сколько сотен лет сигнал может идти, если человечестве обитает где-то в глубинах Вселенной. Работал в основном Михаил, имевший знания в радиотехнике, а я приносил и подавал нужные предметы.
У нас был запас еды почти на два месяца, притом, что нас должны были сменить через сорок дней, но это жесткое правило на МКС – запас всегда должен превышать потребность. Михаил предложил урезать рацион и растянуть его на три месяца, даже если наши потомки получат сигнал, то неизвестна скорость их кораблей и сколько им придется лететь. Все это было вилами по воде писано, но более умных идей у нас просто не было. Будет обидно, если мы умрем от голода, не дождавшись помощи.
В последующие дни я с неизменным упорством фотографировал планету, но, увы, никаких следов человечества не обнаружил. Не было также писка в эфире и вскоре мы перестали надеяться, что это авария или просто сбой. Мы оставались одни на орбите планеты, и нигде не было даже намека на присутствие человека. Ни на Земле, ни на орбите при триангуляции не обнаружилось никаких следов спутников. А ведь на разных орбитах над планетой должны вращаться тысячи спутников, запущенных людьми в разные годы.
На седьмой день при пролете через «кротовую нору» Бог не сотворил нам людей, но маленький камешек из космоса сотворил настоящую беду. Пробив две секции солнечных панелей по правому борту, камешек разнес и радиатор модуля. У нас было еще два модуля с радиатором и потерю одного можно было перенести, но уровень жидкости на станции стал понижаться.
Вода всегда дефицит на МКС. Неограниченный запас нельзя взять, а организму всегда нужна жидкость, поэтому моча очищается, фильтруется и вновь поступает в общий объем воды. Каждая капля, вытекающая из разбитой радиаторной, укорачивает наши дни.
Радиаторная расположена так, что если войти через шлюз со станции, то половина кислорода пропадет, просто нет возможности перекрывать модули. Работать можно только с внешней стороны. Михаил облачился в скафандр и, когда шлюзовая камера открылась, начал пробираться к месту повреждения. В прошлый его выход в открытый космос с нами на связи был ЦУП, координируя наши действия.
На МКС есть скафандры и специальный ранец "Установка для перемещения и маневрирования космонавта" (УПМК) с резервом работы до семи часов. Но есть облегченный вариант выхода в открытый космос без УПМК, когда требуется мелкий ремонт и проводится он непосредственно на поверхности, без перемещения в космосе вне поверхности станции.
Только после его выхода я вспомнил, что оба скафандра ранее уже использовались и запас кислорода в них после этого не пополнялся. Связавшись с напарником, я напомнил ему об этом, но он просто отмахнулся, заверив меня, что работы там, на пару минут.
В тот день все шло не по инструкции. Выходить в открытый космос даже на минуту с неполным запасом кислорода категорически запрещено. Я еще раз напомнил про инструкцию, но в ответ услышал совет, куда и как далеко мне идти.
Сейчас станция летела над освещенной стороной планеты, надо было торопиться всё закончить до пересечения границы тени. Я отслеживал действия Михаила по камерам, вот он уже миновал первую поврежденную панель солнечных батарей, поравнялся со второй, но тут страховочный трос запутался в поврежденных секциях.
– Стой, – скомандовал я, – трос зацепился за панели.
Михаил обернулся, увидел, что трос змейкой проскользнул между панелями и создал там реальную головоломку. Его рука потянулась к карабину.
Поняв его намерение, я почти проорал:
– Даже не думай отстегивать!
– Не ссы, это просто на всякий случай страховка, меня держит гравитация, – он отстегнул трос и, миновав вторую секцию, шагнул к радиаторной переключая обзор на своем скафандре.
Теперь я видел дырку в стене радиаторной размером с куриное яйцо. Таких крупных камешков не прилетало ещё никому за всю историю полетов в космос, насколько я помнил. Михаил, повернув колесо затвора налево, открыл шлюз радиаторной. В этот момент изображение его скафандра на камере стало размытым и пошатнулось.
– Что случилось? – спросил я в микрофон, чуть не срываясь на крик.
– Вода закипела, ничего не вижу, – последовал ответ, а затем громкое – Твою мать!
С внешней камеры я увидел, как он плывет со стороны радиаторной, из открытого шлюза которой вылетали белые льдинки, по крайней мере, что-то на них похожее. Михаил миновал первую секцию солнечных панелей, едва не ухватившись за торчащий конец.
– Порядок, сейчас стабилизирую положение и вернусь к радиаторной, – его голос был напряженный, но без паники.
Я так и не понял, что случилось. Может он неправильно оттолкнулся? Или сама Станция изменила положение в пространстве? Через секунду я услышал нервный голос напарника:
– Макс…
Кинувшись к монитору, я заметил, как Михаил отдаляется от края станции, совсем медленно, но, верно. Это опровергало все, что я знал о теории гравитации. Времени терять было нельзя. Проскользнув по стенам, я добрался до гермошлюза модуля "Bishop», через который вышел Михаил.
Мучительно долго я облачался в скафандр – это была почти непосильная задача для одного человека. О том, чтобы использовать УПМК не было речи, самому его просто не нацепить, нужен помощник. Потом взял страховочный трос и, дождавшись выравнивания давления в шлюзе путем откачки воздуха, открыл шлюз и впервые в жизни шагнул в открытый космос. Пристегнув карабин к специальной ручке снаружи гермошлюза, я начал осторожно подниматься на станцию, ориентируясь на правую сторону. Михаил был довольно далеко. Он дважды говорил со мной, пока я одевался, мешая мне. Сейчас, увидев меня, он снова произнес:
– Пристегнул карабин?
– Да,– ответил я, слегка вздрагивая от страха.
Мне предстояло покинуть поверхность станции, поплыть в космосе и схватить Михаила. Тренажер это одно, но в реальности все по-другому, цена ошибки – смерть. Михаил почувствовал страх в моем голосе.
– Макс, оттолкнись, только не бойся, ты зафиксирован. У тебя все получится!
Я не очень сильно, скорее совсем несильно, оттолкнулся. Пролетев только до половины расстояния, понял, что выбрал неверное направление. Меня пронесло мимо и отдёрнуло назад на несколько метров. Выбирая руками трос, я вернулся и повторил попытку. На этот раз я долетел до самого Михаила, но в последний момент тот сделал попытку дернуться навстречу и уплыл немного в сторону. Напарник находился в нескольких метрах от меня по правой стороне.