Страница 10 из 13
– Замолчи, женщина! – шикнул на нее муж скорее умоляюще, чем сердито. – Может, кофе, господин Бен-Цук? Чего-нибудь сладкого?
– Я уверен, что это какая-то ошибка, – глядя в глаза матери Наима, сказал Бен-Цук и добавил: – У меня есть пара знакомых на военной базе. Клянусь вам, я все улажу.
Лежа под окном в тюремной камере, Ноам мог видеть кусочек неба. Раз в несколько часов по небу пролетала птица, давая ему две-три секунды, не больше, разглядеть себя и соотнести с собственными познаниями в орнитологии.
Но в промежутках он оставался один-одинешенек.
Ему вспомнилась девушка по имени Гили. Боже, как давно он не думал про Гили!
На озере-в-котором-нет-воды она появилась через несколько месяцев после него. Девушка его лет, из приграничного городка. Красивая. Вроде бы самоуверенная, но постоянно требовавшая к себе знаков внимания. Как-то утром – он стоял на крыше женского туалета – она окликнула его:
– Кфир не вышел на работу, а мне нужен помощник. Ты ведь умеешь кольцевать птиц?
– Нет, – признался он.
Он знал, что сотрудники орнитологической станции, расположенной у входа в заповедник, чтобы изучать пути миграции птиц, ловят их, надевают им на лапки колечки с номерами и отпускают. Правда, его никогда не приглашали в этом участвовать.
– Тогда ты будешь их ловить и держать, а окольцовывать буду я, – предложила она.
Он кивнул. Во рту у него так пересохло, что он не мог говорить.
Они довольно долго работали. В полном молчании. Он ловил и держал трепыхавшуюся у него в руках птицу, а она надевала ей кольцо и делала запись в журнале регистрации.
Потом она решила, что с нее достаточно. И с него тоже. Поднялась и приготовила им кофе. Слишком сладкий и слишком жидкий. Наверно, это был самый плохой кофе, каким его когда-либо поили.
– Ты держишь стакан так же, как птиц, – засмеялась она, увидев, как он сжимает стакан в ладонях.
– Что ты имеешь в виду? – обиделся он.
Он обижался тогда на все подряд.
– Не сердись, – снова засмеялась она. – Я в хорошем смысле слова.
– Что значит «в хорошем смысле слова»?
– В том смысле, что у тебя очень красивые руки. Дай-ка их мне сюда.
Он поставил кофе и протянул к ней руки.
– О! Какая странная линия любви! – Гили провела пальцем по его ладони.
– Почему странная? – снова обиделся он.
– Наим! Ну хватит уже! – сказала она и еще несколько раз провела пальцем по его ладони, отчего по спине у него побежали мурашки («Откуда она знает, как меня зовут?» – подумал он). – Я просто… Я хотела сказать, что эта линия у тебя начинается с середины ладони. Это означает, что ты встретишь любовь в довольно зрелом возрасте. Хочешь посмотреть на мои линии?
Она протянула к нему руки и немного наклонилась вперед, так что вырез ее майки оказался у него прямо перед носом.
– Я не… Я не умею читать по руке, – сказал он.
Ну не дурак, а? Впоследствии он не раз вспоминал этот момент и вносил в него поправки: брал Гили за руку, скользил пальцем по ее ладони, поднимался выше, до ее обнаженного плеча, спускался к ключице и ниже, рукой высвобождал из лифчика ее грудь и медленно водил пальцем вокруг розового девичьего соска, пока тот не начинал твердеть…
– Идиот! – Он с силой ударил себя по щеке. Это был удар, достойный опытного следователя. – О чем ты только думаешь?
Скорей бы уж повели на допрос. Лучше уж отвечать на вопросы о том, чего ты не делал, чем тосковать по девушке, которая никогда не будет твоей.
– Почему твои рабочие зовут тебя не Наимом, а Ноамом?
– Да меня все так зовут. Это имя само ко мне прилипло.
– И тебе это не кажется странным? Что тебя, араба, называют еврейским именем?
– Не знаю… У нас сейчас многие дают детям еврейские имена. Рами, Яара…
– Под дурачка косишь, да?
– Нет. Просто отвечаю на вопрос…
– Еврейское имя помогает тебе получать заказы?
– Наверное.
– Не наверное, а точно помогает. Мы опросили твоих клиентов. Некоторые из них понятия не имеют, что ты араб.
– Вообще-то я этого не скрываю.
– Слушай меня, Наим. Слушай меня внимательно.
Следователь встал, обогнул стол и присел возле Наима на корточки. Очень-очень близко. От него пахло фалафелем. Он положил Наиму руку на плечо, придвинулся к нему и, дыша ему в самое ухо, спокойным и оттого еще более страшным голосом произнес:
– По-моему, ты до сих пор не понял, с кем имеешь дело. Мы знаем, кто твои друзья. Мы знаем, что твой отец ел вчера на ужин. Мы знаем, почему твою мать два месяца назад положили в больницу. Нам известно все, что происходит в твоей деревне, в твоей семье и даже в твоей голове. Когда ты думаешь, что ты один, Наим, ты не один. Мы всегда рядом с тобой. Поэтому для твоей же пользы я предлагаю тебе прекратить валять дурака. Ты меня понимаешь?
– Да. Понимаю.
– Вот и славно. Я рад, что мы понимаем друг друга.
Следователь вернулся на свое место, взял ручку и занес ее над лежащим перед ним листом бумаги.
– А теперь расскажи мне, пожалуйста, на кого ты работаешь. Для кого ты собирал информацию о военной базе?
– Ни для кого. База… Она меня не интересует. Честное слово.
– Тогда что ты там делал с биноклем?
– Смотрел на птиц.
Следователь отложил ручку, откинулся на спинку стула и улыбнулся.
– Пить хочешь, дружочек?
– Хочу.
– Тогда прекрати строить из себя идиота! – Следователь резко придвинулся к Наиму через стол.
Улыбка исчезла с его лица.
– Я не…
– С каких это пор арабы интересуются птицами?
– Я не «арабы». Я – сам по себе.
– О’кей. Тогда объясни мне, пожалуйста, зачем ты смотришь на птиц. В чем твой интерес?
– Не знаю. Это трудно объяснить.
– Придется. Если хочешь отсюда выйти.
– Ну, наверное… Наверное, мне нравится смотреть на птиц… Не ходить же все время, уткнувшись носом в землю… Не думать постоянно только о себе и своей ничтожной жизни. Хоть иногда поднимать голову…
– Отлично. Итак, ты поднял голову, увидел военную базу и… Что ты сделал потом?
Антон поднял голову от пишущей машинки. Кто-то стучал в дверь его кабинета. Но это не был хорошо ему знакомый осторожный Катин стук.
– Да! – откликнулся он, и не думая открывать.
– Я понимаю, что ты занят, Антон, – раздался умоляющий голос Никиты. – Не хочу тебе мешать, но… Мне нужна твоя помощь. В общем, я не могу попасть домой.
На дверях домов в квартале Источник Гордости не было ручек со стороны улицы, а захлопывались они автоматически. Поэтому тот, кто выходил из дома, по старческой забывчивости не взяв с собой ключ, войти обратно уже не мог. В результате слесаря Антона беспрерывно – двадцать четыре часа в сутки, триста шестьдесят пять дней в году – донимали просьбами совершить чудо из серии «сим-сим, откройся».
По дороге Никита объяснил Антону, что забыл ключ потому, что был слишком поглощен мыслями о двух новых сценариях, которые собирался предложить великому Михалкову. Антон понимающе хмыкнул. Ему доводилось слышать и менее убедительные объяснения. Но когда они подошли к дому Никиты, тот вдруг сел на лежащий у порога мохнатый коврик, прислонился спиной к двери и со вздохом сказал:
– Может, это символично, а?
– Что символично? – сердито переспросил Антон.
– Ну, что двери в этом квартале сами захлопываются. Может, они намекают, что нам здесь не место?
– Поверь мне, – сказал Антон, наклоняясь, чтобы сунуть в замок кусок проволоки, – я имею дело с дверями уже сорок лет, но никогда не видел, чтобы они на что-то намекали…
– Постой, – перебил его Никита. – Послушай, что я тебе скажу.
– Ну давай, – вздохнул Антон и сел рядом с Никитой. – Я тебя слушаю.
– Мы уже здесь два года, так? Но никто нами совершенно не интересуется. Даже скамеек и тех муниципалитет не поставил. Я уже не говорю о том, что мы полностью отрезаны от культурной жизни. Мои знания никому здесь не нужны. Я написал во все киношколы. Одна находится в долине, одна – на горе, а одна – возле озера. Приложил к письму резюме. Сколько людей в этой стране могут похвастаться тем, что лично работали с великим Михалковым? Но я ни от кого не получил ответа, Антон, ни от кого! Хуже всего с женщинами. Я думал: приеду сюда и найду себе родственную душу. И вот я отправляюсь в город на поиски, и что я вижу? Все женщины одеты, как монашки, а стоит мне заговорить хоть с одной, она тут же переходит на другую сторону улицы. Как будто боится подхватить от меня скарлатину. Знаешь, у них там есть квартал, называется Квартал художников. Туда я тоже ходил. Надеялся познакомиться с какой-нибудь художницей. С такой женщиной, которая хочет брать от жизни все и ничему не придает особого значения. Но что я там обнаружил? Все галереи на замке, а в домах живут кошки. Это не Квартал художников, а Кошачий квартал. Понимаешь, Антон? Я надеялся оставить свое одиночество в России, а оно, не спросясь, село вместе со мной в самолет. Но самое ужасное…