Страница 33 из 99
Я сел посреди комнаты и взял монетку в руку. Триста лет назад на смартфон закачал музыку для медитации — вот и настало ее время.
В моем внутреннем мире, куда я попал с неожиданной легкостью, оказалось прохладно. Видимо, была осень. А может, и ранняя весна. На опушке темного глухого леса стоял дом, будто отраженный в кривом зеркале: ни одной прямой стены. Пустынно вокруг настолько, что можно было пошутить про «мертвые с косами стоят». Даже их не было.
Я добирался до дома через поле, на котором торчал сухой серый ковыль. Идти было сложно, сплошные рытвины и кротовины. Некрасиво здесь, если подумать.
Дверь распахнулась, встречая гостя. Из дома вышел цельный скелет, обмотанный кое-где лоскутьями. От него шел отчетливый запах сухой кости и легкий — смерти.
— Карачун.
— Карачун, — согласился тот, разговаривая прямо в моей голове. — Однозначно.
Он вынул из собственной правой ноги большеберцовую кость, оставшись стоять на малоберцовой. Продолжениями сторон выпорхнули два лезвия мертвенного бледно-зеленого цвета. Я достал глефу и сделал ровно то же самое.
Он напал внезапно.
Его стиль очень походил на мой, но был более отточенным. Удар в левое плечо — я парировал удачно. Мгновенный разворот оружия — и вторым краем сразу же удар в левую ногу. Обычный маневр руки с двухлезвийным оружием.
Карачун не развлекался со мной. Клинки глефы слились в сплошной круг, который шелестел и мерцал. От этой мельницы приходилось защищаться. Удар. Блок. Еще удар. Еще блок. Парирование. Серия ударов в правую сторону. Серия блоков. Подсечка, удар в ногу. Сразу же во вторую. Потом в шею, и тычковый в грудную клетку. В открывшийся бок. В ногу. Я успевал за ним, но мысли были горькими.
Мое оружие, моя любовь и гордость. За что он так со мной?
Карачун взял глефу двумя руками, и оба клинка пропали. Я знал, что будет дальше, поэтому отпрыгнул от него одним движением. Лезвие глефы, удлинившееся вдвое, не достало меня. Раскручивая оружие над головой, Карачун шел в мою сторону, проверяя, насколько я соответствую его ожиданиям. Я отходил, зная, что при равной длине оружия выигрывает тот, кто успеет сделать обманный выпад. Противник оказался прямо за спиной и, с силой стиснув левой рукой мою шею, правую руку с зажатой в ней глефой поднес прямо к лицу. Я успел почувствовать могильную сырость, но больше не успел ничего.
Потухший клинок стал обычной большеберцовой костью, упиравшейся мне в нос. Карачун отшвырнул меня на сухой ковыль, поставил кость на полагающееся место и ушел обратно в дом.
— Может, ты сначала определишься, чего хочешь? — прозвучал ироничный голос в моей голове. — А то с тобой дело иметь невозможно, плывешь как дерьмо по течению, сам не знаешь куда.
Хлопнула дверь.
Я сидел посреди комнаты в японском общежитии, и сжимающие сувенирную монетку пальцы побелели от напряжения. Прошло девятнадцать минут в окружающем мире — и вряд ли больше во внутреннем.
Было обидно. Растешь, тренируешься, слушаешься старших, а потом приходят скелеты из шкафа и обзывают тем, что в воде не тонет, без собственных целей и желаний.
Понедельник ознаменовался необходимостью читать книги на японском, а также посещением Дисциплинарного комитета. Если перед уроками по психологии, физике и даже перед обедом я слегка волновался, то последнее меня вообще не смущало. Поскольку я комитету был нужнее, чем комитет мне, заработать себе еще несколько очков перед глазами местных божков было несложно, просто вступив в эту партию и загибая линию куда скажут. Томоко тоже изъявила желание попробовать свои силы. Знакомой компании я был крайне рад: воинственная они могла решить все проблемы и без меня, а также помогла бы мне в изучении йокайского общества, в котором я, кажется, слегка залип еще на пару лет. На резонный вопрос Кицукэ-сан, а не помешает ли это клубу карате, Танака-тян с ленцой объяснила, что стоящие соперники там закончились, и в клубе она чаще просто убивает время, отрабатывая навыки. Я впечатлился, понимая, как это на самом деле непросто сделать, сохраняя человеческую форму.
— Так вот, Константин-кун, Томоко-тян, от патруля требуется немного. Если где-то кто-то пытается подраться, можно разнимать.
— Ичика-тян, а насколько грубо это делать? — Томоко влезла в объяснения с самым интересующим ее вопросом.
Ичика даже не стала хмуриться, понимая, с кем общается.
— Настолько грубо, как тебе понравится, но без переломов.
Великанша расцвела. Как можно отделать любое физическое тело, не переломав ни единой кости, я представлял. Мне показалось, Ичика несколько махнула, давая такое разрешение.
— Если кто-то провоцирует драку, но еще не дерется, не возбраняется работать превентивно. Что еще может нарушать дисциплину? Любая травля, как по мне. Такое лучше пресекать, сначала сделав внушение. Любые подстрекательства, конечно. Лечится ровно этим же способом. В принципе, если вам кажется, что назревает дисциплинарное нарушение — обычно вам не кажется, и пора работать. Это не значит, что вы должны задвинуть все дела и только патрулировать окрестности, выглядывая, кто там хулиганит, и спеша причинить ему справедливость.
Дверь раскрылась. Ох уж эти опоздуны.
— А, Ичика уже здесь, — раздался позади меня женский голос.
Я развернулся, и мой взгляд буквально рухнул в бездну белокожего декольте. Японки по сравнению с этим были плоскими и немного уходили в вогнутость. Пятый размер, не меньше. Широкие плечи и бедра, как говорят в моей семье — «кровь с молоком». Юбка, краем подметающая пол в кабинете. Осиная талия. Шикарная блондинистая коса толщиной в запястье. Я был полностью загипнотизирован.
— Мои глаза выше, — гордая дочь фьордов не была польщена вниманием к ее скромной персоне, но и нервничающей не казалась. — Или ты вынимаешь свой взгляд оттуда, где он сейчас, или я решаю, что у тебя много лишних конечностей. И глаз точно лишний.