Страница 44 из 97
— Это ты, Хана-кун, еще не знаешь исторические забавные моменты. Вот тебе один. Сибирские казаки в своих донесениях сообщали о местных племенах, которые выходили на битву, цитирую, «конно, оружно и хуячно». Были отчеты о встречах с отрядом «охуяченных калмыков».
— У них должны быть еще веселые слова, — Уэно весело поднимала брови, представляя, что я сейчас выдам.
— Они есть, но я наизусть не помню, покажу дома, — в голове всплыло, что в переводе с монгольского «хуйхуй» означало «синяя сорока», и искренне надеялся, что о разговоре забудут в силу насыщенного графика.
— Так вот, о Ван-Хане. Он савдаг, что-то вроде мелкого ками. То есть одно из порождений земли, живет на ней и владеет каким-то участком. В его саду-то и растет так называемая войлочная вишня. Ее родина — Монголия. Деревца неказистые, по пять штук в одной посадке, иначе не плодоносят. Еще формально это слива, а не вишня, но на вкус неплоха. Благодаря тому что ее выращивает савдаг, она обладает особыми свойствами.
— Насколько особыми? — навострил уши крысюк.
— А как ты думаешь, сколько лет Лиху, псу бабушки Яги? — задал я встречный вопрос.
Кавагути наморщил лоб.
— Старый совсем, лет пятнадцать ему, наверное.
— Четыреста восемьдесят, — коротко ответил я. Компания присвистнула.
— Это, получается, полтысячи лет назад бабуля Яга завела себе собаку, а раз в пятнадцать лет берет вишню, достает из нее косточку и запихивает в пса ягоду вроде таблетки? — уточнила Уэно.
— Именно так, — подтвердил я. — И горе тому, кто этого пса обидит. Но у вишен есть и еще одна особенность, весьма малоприятная. Если их передавать «из рук в руки», фокус не получится, молодить они не будут. Их нужно именно красть. А еще до Ван-Хана надо добраться, и по пути точно будут сюрпризы. Холм, на котором стоит его усадьба, охраняется.
— Чтобы украсть было труднее? — уточнила Уэно.
— Нет, чтобы вишни абы кому в руки не попадались. Я сам не всегда понимаю, как это всё работает, но раз уж мы вызвались помочь… время вершить подвиги. Не исключено, что от героизма вишня становится только целебнее. Это, опять же, никому достоверно не известно.
Мы еще шли вдоль призрачного русла Оби, как нас нагнал какой-то посвист.
На ближайшей поляне на древнем раскидистом дереве, вид которого от меня ускользнул, сидели три гарпии.
Нас заметила первая. Обернувшись темными тощими крыльями, она нахохлилась. Под ее глазами виднелись огромные синяки. Я не брался сказать, сколько ночей бедняга не спала и сколько из них прорыдала.
Вторая гарпия, чьи перья были пышны и перламутрово-светлы, обернулась как сова и изобразила удивление. Воткнув крылья в бока в стиле «я вас не звал, идите…», она выдала:
Она плотоядно облизнула губы. Из-за дерева появилась третья, она вразвалку подошла и встала под веткой с предыдущими двумя. Ее перья казались красноватыми, но кругленькое лицо и багрового цвета глаза не предвещали ровным счетом ничего хорошего.
Я услышал тихий шорох. Томоко сползла на землю.
— Костя, что с ней? — Уэно бросилась к великанше.
— Положи в безопасную позу и возвращайся. У нее вынос мозга, — констатировал я.
Уэно не выдержала и встала перед деревом в позу чтеца.
Светлоперая гарпия разразилась бурными аплодисментами. Кицунэ умудрилась впечатлить ее. Да и меня, если честно.
Рыжая, закатив глаза под надбровные дуги, долго соображала, что еще можно вкинуть в битву цитат и контекста. Вдруг ее озарило.
Зааплодировали все, кроме лежащей Томоко и меня.
Мне же начинало надоедать. Изобразительное искусство меня мало впечатляло, но на него хотя бы можно было посмотреть. Мужчины, любящие глазами, и вот это всё. Стихотворное искусство казалось уж совсем тоскливым. Скучать от него я начинал довольно быстро. Вот прозу я ценил…
— Эй!