Страница 6 из 8
Никакого резонанса этих публикаций в источниках я не обнаружил. Обсуждать «Утопию» и восторгаться ею начали русские марксисты. Между прочим, Лев Толстой прочитал ее в переводе молодого историка Е.Тарле и тоже воспринял серьезно: идея толстовской общины родилась под влиянием Мора. У нас нет доказательств, что Ленин чего-либо слышал о древних русских утопистах. Его интересовал пропитанный Мором Маркс.
Зато после советский академик Михаил Алексеев решил в угоду власти приблизить выдуманный Мором остров к России: в «Утопии», дескать, описана южнославянская община, стало быть, на заре своей истории наши предки уже построили кое-что социалистическое. В значках утопийского алфавита Алексеев усмотрел близость к глаголице, от которой до кириллицы один шаг. В отряд социалистов-утопистов зачислили Белинского, Добролюбова, Огарева, Герцена, Писарева, не говоря уж о Чернышевском. Всем утопистам скопом, включая, конечно, Мора власти отгрохали памятник в центре Москвы.
В СССР «Утопия» регулярно переиздавалась большими тиражами. Только тут она получила «подлинно научную оценку». Западных ученых поделили на «правильных» и «неправильных», Мора назвали «коммунистом», утопян – «трудящимися», у которых «братство людей труда». Всё стало архисерьезно. Мор, хотя и проявил кое в чем «классовую ограниченность», оказался наш, советский. Бяки буржуазные ученые пытались исказить его идеи, – центральная мысль множества академических трудов.
Серьезно ли воспринимали Мора советские историки на закате великой утопии? Безусловно. Все еще называли его труд «призывом к революции» и даже «проектом переустройства общества на коммунистических началах». Торжества в СССР по случаю пятисотлетия со дня рождения Мора должны были укрепить мировое сознание в вековечности передовой идеи, когда она уже смердила на весь земной шар. И вся советская масса гонялась, как законченный чудак, за туманом. Да и теперь еще некоторые рвутся, как мотыльки к пламени.
А ведь у Мора были и ироничные последователи вроде Джонатана Свифта, а также Самьюэл Батлер с его злым романом «Нигде» (Erewhon – искаженный перевертыш nowhere). И российские антиутопии-предупреждения появились одновременно с идеями реализаторов. Смеялся над этим Щедрин в «Истории одного города», резко писал Достоевский в «Бесах». То, что было непонятно марксистам, трезво сообразил простой имперский цензор Соколов, предлагая разрешить «Утопию» к печати. «Современные социалисты и коммунисты, – написал он, – едва ли могут гордиться этим первоисточником».
Возлюбив Мора всей своей целеустремленной душой, агитпроп постановил: больше никаких утопий не надо, мы решили все вопросы человечества. Мор должен сохраняться на вечные времена. Прочие утопии регистрировались в картотеке на Лубянке. Туда прикладывались образцы шрифтов пишущих машинок, на которых утопии писались. По шрифтам находили независимых утопистов и размещали в Лефортовской тюрьме. Там утопистам было удобнее мечтать о светлом будущем.
Поскольку жизнь за границами советской Утопии была лучше, стали строить железный занавес, дабы внутри люди думали, что снаружи еще хуже, чем у них. Употребляли огромные средства, чтоб помешать жизни вокруг, разрушить ее. Экстримизм меры не знает. Вот уж, поистине, от утопии до террора один шаг.
Приезжая в Советский Утопюз, интуристы с удивлением узнавали, что тут, как заметил Мор, «даже и не слыхивали о всех тех философах, имена которых знамениты в настоящем известном нам мире». И – утопийцы «не разбирают вопроса об истинном счастье». А чего разбирать: если сидишь в счастье, то не чирикай.
Рассуждать о будущем блаженстве стало частью аппарата пропаганды. Настоящее было серым, но доказывалось, что жертвы необходимы ради внуков и правнуков. Обещали справедливость и равенство для всех, а возвели на набережной в Москве в конце двадцатых годов дом правительства для себя, ставший их тюрьмой. В шестидесятых годах опять решили строить дома нового коммунистического быта, но и это превратилось в склоку коммунальных кухонь. Утопия оказалась «Титаником».
Кстати, происхождение слова «утопить» в русских этимологических словарях отсутствует; посему будем считать, что происходит оно от слова «утопия», и мы, жители Утопии, по-русски – утопийцы, утопяне, утопленники или, проще, утопцы. Мы рождены, чтоб Мора сделать былью.
«Утопия» Мора как Гулаг
Итак, на острове Утопия существует коммунистический труд и коммунистическое распределение продуктов. Мор в карнавальной маске, но вдруг проговаривается, называя утопийцев «глупой толпой», подозревающей начальство острова в плутовстве.
Поступки Мора, государственного чиновника, и его «Утопия» не приводятся к общему знаменателю. Смеясь над утопийцами, в реальной жизни Мор превращался и в полицейского детектива, и в прокурора. В его времена клеймили, ставили у позорного столба, а чаще вешали за разные провинности легко и быстро. Некоторые авторы считают, что Мор ничем не отличался от своих жестоких современников. Он ненавидел протестантов, и казни их методом сожжения на костре считал нормальными. По его распоряжению их сажали в ту тюрьму Tower, где после он оказался сам. Уничтожал он и их дома. В «Диалоге, касающемся ересей» Мор говорил, что сжигает их не от имени Бога, но от имени государства. Впрочем, церковь и власть, борясь с ересью, работали плечом к плечу.
В тот год, когда Мор сочинял «Утопию», его великий современник и инструктор политиков последующих времен Никколо Макиавелли задавал вопрос: что лучше – любовь или страх? И отвечал: лучше и то, и другое, но если приходится выбирать, то страх надежнее.
Гуманизм Мора был своеобразным. Счастье на острове было фасадом, за которым скрывалась унылая реальность: «принципы пользы и удобства», принуждение к труду. «Грязную» работу (например, забивать скот) на острове выполняют рабы. Неужели рабовладение – неотъемлемый элемент благополучия? За каждой общиной закреплены рабы. Им запрещено привозить в город что-либо грязное, чтобы не было плохого запаха. Рабы, по Мору, «получают приказ временно рубить материал на дому и обтесывать и полировать камни». Тут самое изумительное слово «временно», означавшее в советских условиях десять, пятнадцать или двадцать пять лет и – не «на дому».
Мы приходим к неизбежному заключению, что идеальная реализация любой утопии, ее синтез есть трудовой концентрационный лагерь с доской над входом: «Труд делает человека свободным».
Один английский утопист в середине ХХ века предложил для тяжелого труда воспитывать обезьян, которые заменят рабочих. Но в советской системе раньше его решили, что выгоднее рабочих заставлять жить и работать в клетках.
Рабства в чистом виде на Руси и вообще у славян никогда не было. Крепостное право было не многим веселее, но его отменили за полвека до Октябрьской революции. Идея восстановить его в советской республике первому пришла на ум Троцкому. Реализация Утопии началась в его трудовых армиях. Потом появились острова счастливой жизни вроде Соловков и специальные поселения Гулага. И пошло.
Мор – ясновидец. На острове Утопия нет возможности для безделья, все на виду под круглосуточным наблюдением и с охраной. Рабство на счастливом острове – норма жизни. Количество рабов он не сосчитал (пишет «много»). Английские биографы Мора полагают, что только в городах острова имелось 200 тысяч рабов.
Важнейшее открытие автора «Утопии», что рабство – это путь трудового перевоспитания. Процесс происходит исключительно в цепях, а труд – самый тяжелый. Осужденных на казнь, которых приходится перевоспитывать, на острове становится все больше. Исправившихся преступников «народ» может простить и реабилитировать, но таких примеров Мор не приводит. Мы-то знаем, что в реальной утопии рабский лагерный труд выносил на своих плечах идею светлого будущего – зачем же прощать? Рабы закованы в цепи и постоянно заняты работой. «Люди вручную выкорчевывают лес в одном месте, – пишет Мор, – и насаждают его в другом». В общем, «украсим родину садами».