Страница 40 из 198
А императрица Фике вернулась в Петербург. Дел было много.
Перебралась теперь в Зимний дворец, заняла там покои в восточном крыле, выходящие окнами на Неву. Восстановила порядок во дворце – нельзя же было пускать туда подлый народ, как это было в первый день переворота! Надо было приниматься за дела. И Екатерина целые дни проводила в кабинете за небольшим письменным столом красного дерева с бронзой.
И в этом кабинете, а не в соседней аудиенц-зале, Фике приняла на второй же день после восшествия своего прусского посланника барона Гольца: обстановка должна была располагать к интимности.
Барон Гольц подошёл к её руке, остановился в поклоне и посмотрел в лицо императрице. Она сидела, светло, ясно улыбаясь, повернувшись к нему из кресла, играя лебединым пером. «Государыня всё время работает!» – так и говорила эта поза.
«Тут уж не придётся скакать на одной ножке и толкать друг друга под зад коленкой!» – подумал Гольц.
Он поздравил императрицу со счастливым событием, и та ответила ему кивком головы и тёплым, весёлым взглядом.
– Где же теперь государь? – спросил Гольц. – Его величеству моему королю будет угодно знать это!
– О, здесь нет секрета! Государь, как мне сегодня доложили, немного занемог, но в общем чувствует себя хорошо. Он в Ропше, на своей мызе… Всё зависит от него самого… Как жаль, что он не сумел установить добрых отношений со своим народом!
– Но как же ваше величество смотрит на будущие отношения с Пруссией и с его величеством прусским королём?
– Барон, я буду совершенно откровенна с вами! Нам нельзя иметь недоговорённостей. Я со своей стороны сделаю всё, чтобы сохранить прежнюю нашу старую дружбу с его величеством… Все условия заключённого мира остаются в полной силе. Пусть его величество будет совершенно спокоен: королю не придётся ссориться со мной… Я уже указала графу Чернышёву в Париже заявить об этом его величеству. Больше того. Мне было донесено, что в последнее время фельдмаршал Салтыков стал всюду в Пруссии снимать прусское управление и заменять его русским. Да, сие с условиями мира совершенно не согласно. И мною уже подписан указ Салтыкову: всю Пруссию немедленно от нашего её занятия освободить… Мирный договор – это генеральный план наших будущих отношений! А потом, Богу помогающу, умрёт Август Саксонский, король Польский, и мы с королём Прусским Польшу умиротворим…
– Каким образом, ваше величество?
– Хм! – улыбнулась Екатерина Алексеевна. – Умиротворить Польшу – это значит разделить её… Дать её шляхте не одного, а нескольких королей. И отсюда вы, барон, можете видеть, как мы твёрдо наше слово держим. Сообщите о сём его величеству королю…
Барон Гольц возвращался из дворца совершенно восхищённым, очарованным. «Великая женщина! – думал он. – Она мудрая. С ней куда легче иметь дело, чем с её супругом… Как будет доволен его величество. И правда, его величество всегда ожидал, что такой переворот может случиться. Он же предупреждал самого императора Петра – но как умно, как тактично предупреждал! Предупреждал так, что эти предупреждения не повредили его супруге… Какая мудрость! И так для Пруссии будет спокойнее. Никаких походов в Данию, никаких скандалов в Европе…»
После того как Гольц откланялся, императрица схватила листок бумаги и тут же написала фельдмаршалу Салтыкову.
«Граф Пётр Семёнович! Получите указ об освобождении Пруссии нашими войсками, извольте во внимание принять, что такова политика и что его нужно исполнять без особого внимания.
Она позвонила:
– Кофе!
Фике любила чёрный кофе и такой, что из одного фунта мокко, положенного в кофейник, выходило всего две чашки. Кофе в саксонском фарфоре пах крепко, пряно, возбуждал нервы. И она снова обмакнула белое перо в золотую чернильницу в виде раковины.
Надо было писать графу Станиславу Понятовскому, чтобы он не ездил сюда, в Петербург. «Гриша не велит! – улыбнулась она собственной мысли. – Два медведя не уживутся вместе…» «Я сделаю вас польским королём! – писала она. – Работайте со шляхтой, подготовляйте сейм. А деньги и солдаты теперь будут в нужном количестве…»
Дописала. Запечатала. Положила перо. И снова в сознании всплыла всё та же мысль, которую всё время отгоняла от себя… С которой засыпала… С которой просыпалась… О которой ни у кого ничего нельзя было спросить: «А что же в Ропше?»
Несколько дней длилась эта молчаливая пытка мыслями и ожиданием… И вот наконец быстро вошедший, утомлённый, забрызганный грязью офицер, шагнув в кабинет, подал ей письмо. Большой лист серой бумаги, исписанный неграмотной пьяной мужской рукой.
«Матушка, милостивая государыня, – читала Фике с ужасом и радостью. – Как мне изъяснить, описать, что случилося? Не поверишь своему рабу, как перед Богом скажу истину. Матушка! Готов идти на смерть, но сам не знаю, как эта беда случилась! Погибли мы, когда ты не помилуешь! Матушка, нет его на свете. Но никто сего не думал, да и как нам было подумать – поднять руку на своего государя! Государыня, совершилась беда: он заспорил за столом с князем Барятинским – не успели мы их разнять – а его уж и не стало. Не помним, что и делали, но мы все до единого виноваты, достойны казни. Помилуй меня хоть для брата! Повинную тебе принёс, и допрашивать нечего. Прости или прикажи скорей окончить… Свет не мил! Прославили тебя и погубили себя навек. О р л о в А л е к с е й».
Екатерина уронила письмо на стол, подошла к окну… День сегодня был серый, ветреный. Низко тянулись облака, на фоне жирных туч острой иглой торчал шпиль колокольни крепости, да под ветром ангел стоял, держась рукой за крест.
В кабинете государыни, над золотыми разводами двери в десюдепорте[73] был изображён Храм Славы: круглая, толстоватая мраморная беседка с несколькими колоннами белела среди зелёных деревьев. На неё из золотого солнца сыпались прямые лучи. Перед беседкой курился жертвенник, на жертвенник женщина в белом возлагала цветы.
Чтобы овладеть собой, императрица прошлась несколько раз по кабинету, выпила стакан воды, засучила рукава, снова опустила их… Потом, остановившись перед дверью и подняв глаза к небу, перекрестилась…
– Слава Богу!
И ей метнулся в глаза этот Храм Славы, кисти славного Валериани[74].
«Скорей, скорей короноваться! – подумала она. – Надо указать – в сентябре… Уже назначен главный распорядитель – князь Никита Трубецкой…»
Теперь ему было ещё дополнительно указано – заготовить сто двадцать бочек дубовых с железными обручами, чтобы в каждую входило по пять тысяч рублей разменной монетой – народу разбрасывать… Да указано в этот день генералу фельдцейхмейстеру[75] Вильбоа – готовить фейерверк отменный… да ещё угощение народу…
Это и был Храм Славы.
В десять часов утра 22 сентября 1762 года над Кремлём раздались звуки литавр, труб, загремели пушки. Из Кремлёвского дворца двинулось коронационное шествие в Успенский собор… Толпы народа заполнили Кремль, Красную площадь. Гвардия стояла от Успенского собора вдоль Ивановской площади.
В шествии шли митрополит Новгородский Дмитрий[76], с ним 20 архиереев, 35 архимандритов, драгоценные митры их горели как жар. Хоругви. Кресты. Фонари. Иконы. Шесть камергеров несли шлейф Фике. Перед Фике несли регалии её власти – корону, скипетр, державу. Вступив в древний собор, Фике села на императорский трон…
Хоры гремели: «Осанна!» – Пятиярусный иконостас сверкал золотом свеч. По четырём круглым колоннам всё так же, как и при Иване Третьем, подымались, уходили вверх лики святых и ангелов. И выходило так, что вся эта древняя сила охраняла теперь маленькую ловкую немочку Фикхен из Штеттина.
73
Живопись на дворцовых дверях.
74
Валериани (Валерьяни) Джузеппе (1708 – 1761) – итальянский художник, с 1745 г . преподавал в Петербургской Академии наук и работал над украшением дворцов.
75
Начальник артиллерии.
76
Дмитрий (Сеченов Даниил Андреевич) (1709 – 1767) – архиепископ, с 1762 г . митрополит новгородский. Проповедник, миссионер.