Страница 49 из 64
– Иначе они бы тебя убили.
– В клетке убить проще.
– Так только кажется, – возразил грек. – В клетке человека можно дразнить, в клетке человека можно всячески унижать, но никому в голову не придет убить человека, который и без того уже сидит в деревянной клетке. Не знаю, почему это так, но это так.
– Ты любишь деньги, Алипий?
Грек не ответил.
Над городом вновь поднялось яркое пламя, а затем издали долетел приглушенный гул взрыва.
Алипий обречено топнул ногой.
Он даже взвыл негромко.
Он теперь видел, что город городов горит весь – от Влахернских ворот до ворот святой Варвары. Клубы дыма и пламени поднимались над Петрионом, застилали церковь Христа Вседержителя, густо укутывали холм Акрополя. В бледном ужасном свете Луны страшно взбухали, переплетаясь в воздухе, черные стены жирного дыма. Из глубин дыма прорывалось яркое пламя. Алые огоньки нежными змейками ползли по склону холмов. Наверное, там горел сухой вереск.
– Смотри, – указал пальцем грек. – Там, где пока не видно огня, в той темной части, там находится район Кира. На площади Амастриан стоит мой дом. Может, он еще не разрушен.
Он тяжело вздохнул и вдруг заторопился, запричитал, даже потянул Ганелона за рукав:
– Идем. Я покажу тебе искомое место. Это некий нечистый дом, который я тебе покажу и сразу уйду, потому что мне надо уйти, а отец Валезий обещал, что ты отпустишь меня. Идем! К утру латиняне рассеются по всему городу, но, может, я успею спасти семью.
Он поднял голову и пробормотал:
– Похоже, Господь не собирается останавливать этот ужас…"
XV–XVI
"…птица феникс.
Она редко появляется на людях, может, раз в тысячу лет. Но если появляется, это знак свыше того, что где-то падет великая твердыня.
Разве не феникс распростер огненные крыла прямо над Константинополем?
Алипий бормотал по привычке.
Ганелон и Алипий осторожно шли по краю мостовой, прячась в тени, густо отбрасываемой многоэтажными глухими зданиями, в которых, несомненно, таилась жизнь.
Но именно таилась.
Люди боялись даже выглядывать в окна. Нигде не светился ни один огонек.
Аркады, портики, колонны.
Иногда встречались каменные здания в девять этажей.
Они походили на горы.
Ганелон взирал на такие здания изумленно.
Так же изумленно он обошел на какой-то темной площади каменный столп, под которым дурно пахло. Там наверху, торопливо объяснил Алипий, уже десять лет сидит святой человек. Он дал обет не сходить со столба, пока у неверных снова не будет отнят Иерусалим. Но, похоже, уже сегодня святого человека свергнут с его столпа.
Гордыня.
По каменной мостовой, громко звякая подковами, но не отдавая никаких команд, промчался отряд греческих всадников.
Ганелон и Алипий немедленно отступили в густую ночную тень.
Двухъярусный аквекдук.
Совсем как в Риме.
Ганелон невольно осмотрелся: не видно ли где волчицы, оберегающей, но как бы иногда и оплакивающей Рим? Неужели и здесь в пустыне гигантского выжженного города городов скоро будет стоять и выть одинокая волчица, задирая к небу острую морду?
Волчицу он не увидел.
Зато в тени еще одного здания они наткнулись на зарубленного секирами человека. Он был огненно рыжий, они хорошо увидели это в отсветах пожаров. Он, наверное, от кого-то убегал. Но Господь почему-то не дал ему убежать.
И увидел Ганелон грех.
И увидел Ганелон бесцельность ночного ужаса. И Луну, в которой не было необходимости. И пламя пожаров, которые некому было тушить.
И бегущих в ужасе людей, не знающих цели своего бега.
На какой-то площади они увидели асикрита, уже не имеющего даже своей разгромленной канцелярии, а потому накрепко прикрученного веревками к столбу. Неизвестно, кто и за какой проступок привязал его к столбу. Несчастный призывно кричал, пытаясь обратить на себя внимание, но никто не останавливался, никто даже на мгновение не хотел задержаться, будто там, куда они бежали – к Харисийским воротам, к воротам святого Романа, к дворцу Пиги, к монастырю святой Марии, к Золотым воротам, к площади Тавра, в Филадельфию – этого асикрита никакое утешение ждать не могло.
Ганелон был изумлен.
Только что пустые улицы вдруг заполнились бегущей толпой.
Будто незримый взрыв вдруг выбросил многочисленных людей на улицы и они бросились бежать к дальним воротам, наверное, еще надеясь успеть выбраться из обреченного города. Успеть выбраться из поверженного города до того, как в дверях каждого дома возникнут вооруженные латиняне. Никто не хотел даже на мгновение остановиться перед привязанным к столбу асикритом, чтобы прервать его мучения хотя бы ударом ножа.
На некоторых улицах испуганные греки бежали так густо, что простор улиц оказывался им мал.
И увидел Ганелон ужаснувшегося ромея в льняном хитоне, в штанах из хорошей тонкой шерсти и в поясе, шитом золотом и украшенном инкрустациями. Сапоги на ужаснувшемся ромее были с выгнутыми носками, но красивый плащ порван в нескольких местах. Лицо ромея заливала кровь, но он бежал терпеливо и молча, ни разу не вскрикнув, ни разу не застонав. Зато конный латинянин-копейщик, гнавший ромея по улице, был радостно возбужден. Он, наверное, решил, что пленил самого эпарха – главу города городов, но на самом деле обманувшийся видом льняного хитона и штанов из хорошей шерсти латинянин гнал перед собой всего лишь логофета, начальника совсем небольшого, хотя Алипий, увидев такое, все равно застонал.
Ганелон подтолкнул Алипия:
– Торопись!
– Но ты ведь меня отпустишь? – простонал Алипий. – Отец Валезий сказал, что ты отпустишь меня.
Ганелон не ответил.
Далеко позади на берегу Золотого Рога все выше и выше поднималось в небо косматое пламя, подернутое тучами жирного дыма. В неверном колеблющемся свете Ганелон вдруг увидел каменные триумфальные ворота, в проеме которых молча стоял конный рыцарь.
Он стоял совершенно неподвижно, как статуя, устало опустив голову в квадратном металлическом шлеме, отставив влево поблескивающий железный локоть и упершись железной перчаткой в железное бедро. Забрало шлема было поднято, но Ганелон не видел лица. Просто тьма, закованная в железо.
Белая лошадь, прикрытая белой попоной, стояла столь же неподвижно, столь же устало опустив белую голову к голым камням мостовой, только уши ее иногда бесшумно стригли ночной воздух.
Латы рыцаря тревожно отсвечивали.
В неясном лунном свете прямо над головой конного рыцаря прямо на каменной арке триумфальных ворот Ганелон явственно различил надпись, сделанную по-гречески:
«Когда придет Огненный король, мы сами собой откроемся.»
Предсказание сбылось.
Огненный король пришел.
Пожар освещал всю Азию.
Великий пожар отбрасывал отсветы на Африку и Европу.
Есть много способов убивать людей.
В эту бесконечную ночь, освещенную Луной и заревом бесчисленных пожаров, Ганелон и его печальный спутник везде видели смерть. Они бежали от нее, но они везде на нее натыкались. Они бежали от нее, но всюду слышали ее дыхание, ее вопли и стоны.
На улице Меса, где-то у церкви Святых Апостолов, у каменных амбаров-камаров, из-под стен которых густо несло разлитым вином, они увидели со стороны отбивающегося от нескольких тафуров рослого грека-священнослужителя. Грек был в сутане и отбивался от тафуров паникадилом. Одних он, наверное, убил, по крайней мере, двое латинян валялись на мостовой, но остальные дружно шли на него сразу с трех сторон, пригнувшись, размахивая тяжелыми дубинами и зажав в руках короткие кинжалы.
Кровь.
Отсвет пожаров.
Дальние голоса – как гул прибоя.
Ганелон знал, что они идут по улице Меса.
Он знал, что улица Меса, иначе Средняя, это как бы огромный распахнутый крест, на распахе которого стоят Милий и Харисийские ворота, а в основании еще одни ворота – Золотые.
Вероятно, по пути они пересекли площадь Августион. Ганелон хорошо запомнил каменную фигуру богини Августы, слепо вознесенную над ночной площадью.