Счастливчик Ген

До накатывающегося на нас вала ощетинившихся сталью людей оставалось шагов двести, когда мы побежали в сторону рощи. Кавалерия гардейцев дважды пыталась врубиться в наши ряды, поэтому приходилось останавливаться и отбиваться копьями. Мы нанесли всадникам немалый урон, но теперь пехота начала наступать нам на пятки. Слава богу, что среди преследователей не было лучников, иначе они смогли бы отстреливать нас на выбор. Не сильно нам тогда помогли бы пластины из тонкой стали на спинах, да и не у всех они были. Задерживали раненые, которым приходилось помогать. Уже перед самой рощей задние ряды наших бойцов повернулись к преследователям и по команде разом метнули копья, сначала свои, а потом и те, которые им передали из передних рядов. С такого расстояния было трудно промахнуться в плотный строй солдат. Пронзённые копьями, они падали десятками, а мы, задержав преследователей, поспешили скрыться в роще. Копья теперь были не нужны и только задержали бы отступление. Бег через эту рощу я запомнил на всю жизнь. Было уже по-летнему жарко, а при длительном беге в доспехах и коже создавалось ощущение, что попал в парилку. Пот заливал глаза, одежда норовила зацепиться за сучья и кусты, меч уже не казался продолжением руки, а ноги начали наливаться свинцовой усталостью. А ведь я не тащил за собой раненого товарища, как некоторые. Когда деревья поредели и мы выбежали из рощи, преследователи были в пятидесяти шагах. Мы бросились к холмам, а гардейцы, наоборот, остановились, чтобы осмотреться и оценить обстановку. Долго им так стоять не дали. Задние ряды находившихся в роще солдат пытались быстрее из неё выбраться и напирали на своих товарищей. Когда мы добежали до подножия ближайшего холма, из рощи уже вышли тысячи две пехотинцев, а из-за её края показалась шедшая в обход вражеская кавалерия. Увидев её, пехотинцы приободрились и двинулись вперёд. Братья не сплоховали, и требюше дали залп. Шесть снарядов, кувыркаясь, пролетели над нашими головами и врезались в плотную массу людей. Ещё четыре таких же гостинца упали среди конницы. Снаряды взорвались почти одновременно. Когда в толпе срабатывает мощное, начинённое сталью взрывное устройство – это страшно. Если же их целый десяток... Когда смолкли звуки разрывов, стало слышно, как заходятся криком от нестерпимой боли сотни людей. В первые мгновенья ничего не было видно из-за дыма и поднятой взрывами пыли. С той стороны, где находилась кавалерия, доносились отчаянные крики людей и конское ржание. Из облака пыли выносились отдельные лошади, а со стороны тоже скрытой дымом рощи слышался несмолкаемый многоголосый вой. Вроде я недолго осматривался, но за это время увеличенная вдвое прислуга метателей успела их зарядить и сделать повторный залп. Взрывы на мгновенье приглушили человеческие крики, а когда они смолкли, крики и стоны стали ещё громче. Хотелось упасть на землю, заткнуть уши или бежать отсюда без оглядки, лишь бы этого не слышать. Я не сделал ни того, ни другого, а пошёл к месту бойни. Поднявшийся ветер сдул в сторону пылевое облако, и стали видны лежавшие на земле многие сотни тел. Почти все лежали неподвижно, но некоторые пытались ползти, испуская при этом жуткие крики. Часть уцелевших была обожжена, у многих виднелись жуткие раны. Рядом со мной остановился бледный Глас.

– Я отправил в преследование всю кавалерию, – сказал он мне. – Гардейцы удирают без оглядки, но их всё ещё раза в три больше, чем нас, и надо бить, пока они не опомнились. А с этими что будем делать?

– Безнадёжных добить, – сделав над собой усилие, сказал я. – Остальных разоружить и оказать посильную помощь.

Он кивнул и убежал исполнять приказ, а я стоял рядом с мечником, который рукой с оторванными пальцами пытался засунуть в разорванный живот вывалившиеся оттуда синие кишки, перепачканные в земле и саже, и думал, что сделаю с теми, кто начал эту войну. Впервые с того момента, как я очутился в чужом мире, мне отчаянно захотелось проснуться в своей кровати в нашем городке и забыть всё случившееся, как страшный сон. Минутная слабость прошла, я вынул меч и милосердным ударом оборвал жизнь мучившегося у моих ног человека. Вокруг ходили наши солдаты с оружием в руках и делали то же самое. Изредка поднимали раненого, который пострадал не слишком сильно, и несли к холму, где ему оказывали первую помощь. Как потом оказалось, от взрывов у неприятеля погибло около тысячи человек, и в два раза больше порубили наши конники при преследовании бегущих.

– Людям надо хоть немного отдохнуть, – сказал мне Маркус. – И нам надо дождаться конницу. Что будем делать потом? Сразу двинемся захватывать баллисты или сначала вернёмся в лагерь?

– Думаю, что нужно вернуться, – ответил я. – Надо отнести туда раненых, своих и чужих. Оставим часть сил охранять требюше и снаряды, и пусть быстрее закапывают останки. В такую жару к утру здесь будет трудно дышать. Сегодня, Маркус, я получил хороший щелчок по носу. Я живу книжным опытом, своего до обидного мало. Всё правильно и красиво распланировал, но я не был ни в одной битве, да и сражаетесь вы во многом не так, как это делали в моём мире. Из-за этого были моменты, когда всё висело на волоске, и мы вывернулись буквально чудом. Я не хочу больше так рисковать. В лагере сядем вдвоём и ещё раз всё обдумаем. Как у нас говорили, один ум хорошо, а два – лучше.

Через час вернулись конники Гласа и наши братья, все забрызганные кровью.

– Я был во многих заварушках, – сказал нам с Маркусом возглавлявший погоню брат, – но за два десятка лет службы убил раз в пять меньше народу, чем за один сегодняшний рейд. Это было сродни работе мясника. Мы гнали их и рубили всю дорогу до поля, где стоят машины. Из пеших не спасся никто, а сотни две конных мы так и не догнали.

– Вы всё сделали правильно, Слав, – сказал я. – Понятно, что твои люди устали, но к вам будет ещё одно поручение, последнее на сегодня. Сейчас выезжайте в наш лагерь и хорошо его осмотрите. Если там всё в порядке, дайте нам знать и можете отдыхать.

– А метатели? – спросил он.

– Это мы уж сами, – ответил ему Маркус, – и не сейчас, а ближе к вечеру, когда стемнеет. Если грамотно сработаем, может, обойдёмся без потерь.

Конница ушла к лагерю, и вскоре нам навстречу выслали гонца с сообщением, что в лагере собрались две сотни уцелевших бойцов Дарна.

– А он сам? – спросил я.

– Говорят, погиб, когда пытался организовать отход своего корпуса. После этого отступление превратилось в паническое бегство. Спаслись лишь те, кто вспомнил сказанные вами слова и не поддался панике.

– Это очень кстати, что они уцелели и сейчас в нашем лагере, – сказал Маркус, когда гонец отправился обратно в лагерь. – Две сотни отличных солдат, которые мечтают отомстить за гибель своих друзей.

– Скажи, Маркус, – спросил я его, – почему у каждого лучника был только один колчан, причём и у наших, и у гардейцев? Это традиция или одно из правил Гахта, о котором я не знаю? У нас в ордене, да и у гвардейцев, в ходу арбалеты, так что я раньше с этим не сталкивался.

– Ну и вопросы ты задаёшь... – сказал маг. – Даже не знаю, что на это ответить. Наверное, традиция. Все знают правило, что у лучника должны быть лук и колчан. Это же очевидно.

– Не для меня, – покачал я головой. – Если бы у наших лучников было по три колчана, мы легко удерживали бы погоню на расстоянии и не понесли бы таких потерь. Тридцать два человека, убитых в спину! И ответь мне на вопрос, пока не добрались до лагеря. Почему я такой дурак?

– Ты в этом точно уверен? – усмехнулся Маркус. – И что же послужило основанием для такого вывода?

– Моя слепота. Что я предложил сделать после уничтожения основных сил противника?

– Штурмовать позиции метателей, захватить их и уничтожить. По-моему, правильный план.