Страница 109 из 188
– Извините, - смущенно сказал Коля. - Мне сказали - приятель мой здесь буянит, его выкинуть хотят. Позвольте, я его без скандала заберу?
"Метр" изумленно посмотрел на Колю, спросил, подозрительно прищурившись:
– Гражданин, вы, случайно, не больны? Какой буян, о чем вы говорите? У нас, слава богу, второй вечер тихо!
– Спасибо, значит, мне наврали.
На улице, в ожидании трамвая, Коля все время мысленно возвращался к чернявому официанту: зачем ему понадобилось сочинять небылицу про пьяного буяна?
…От цирка Чинезелли Коля пошел пешком. Недалеко от своего дома, у парапета он увидел незнакомого человека - тот стоял и явно ждал, когда Коля к нему подойдет. "Тот самый, - вспомнил Коля. - В прошлый раз он почему-то убежал". Коля приблизился. У незнакомца было болезненное лицо, оно старило его. Потертый костюм, стоптанные, давно не чищенные ботинки. "Ему на самом деле тридцати нет, - подумал Коля. - А на вид все пятьдесят".
– Вы меня ждали и в прошлый раз, - сказал Коля. - Но убежали. Что случилось?
Мужчина старался справиться с волнением и не мог. У него дрожали руки.
– Вы, верно, знаете о деле Родькина? - спросил он наконец.
– Документы. - Коля протянул руку.
Мужчина начал торопливо рыться в карманах. Вытащил паспорт, протянул Коле.
– Соловьев Василий Иванович, - прочитал Коля вслух. - Чайковского, десять, квартира семь. Где работаете?
– На заводе "Точмехприбор", - торопливо сказал Соловьев. - Вместе… вместе со… Слайковским… - Фамилию он произнес почти давясь.
– Что же вы мне хотите рассказать? - Коля вернул паспорт. - Говорите.
– Я… я хочу сознаться… - с трудом сказал Соловьев. - Нет… Я не это… Другое… Я вот что… Вы только не перебивайте! - вдруг истерично выкрикнул он. - Я и Родькин хотели Слайковского ограбить! Слайковский на днях получил десять тысяч. Приняли его усовершенствование. Мы в одном КБ. Я все знаю. Когда я понял, что ему светит такой куш, я сразу же договорился с Родькиным, это еще месяц назад было…
– Почему вы рискнули связаться именно с Родькиным? - спросил Коля. - Вы его знаете?
– Мой сосед он… раньше был. Я про него все-все знаю. А тут я его случайно встретил на Витебском, он ночевал на скамейке. Ну, думаю, он голодный, согласится. Все ему рассказал. Одно условие поставил: не убивать, а только отнять. Гоп-стоп это у них называется…
– Вы судились раньше?
– Нет. - Соловьев замотал головой. - Я, как в песенке поется: "с детства был испорченный ребенок". Шалил с блатными, их жизнь знаю…
– Короче, - перебил Коля. - Главное?
– Родькин выследил Слайковского. А в самый последний момент "свосьмерил".
– Не понял! Он ведь убил Слайковского? - удивился Коля. Он вытащил финку с ручкой-копытом, показал Соловьеву: - Вот этой самой финкой и убил!
Соловьев отрицательно покачал головой:
– Не было у него такой. Хоть у кого спросите! - Он замолчал, потом сказал просительно: - Меня совесть мучает… Соблазнился я на чужие деньги. И Родькина втянул. Он сидит, а ведь он не виноват, вы разберитесь, товарищ… гражданин начальник.
Коля достал свисток, пронзительная трель рассыпалась над набережной. Соловьев вздрогнул, посмотрел исподлобья:
– Вы меня арестуете?
– Я вас задерживаю на основании статьи сотой УПК РСФСР.
Подбежал милиционер, всмотрелся и, узнав Колю, доложил:
– Старший милиционер Иванчишин.
– Товарищ Иванчишин, - сказал Коля. - Гражданин Соловьев подозревается в совершении убийства. Доставьте его на Дворцовую.
– Есть! - милиционер быстро и профессионально обыскал Соловьева, потом обнажил наган: - Задержанный, идите.
– Минутку, - остановил Коля Соловьева. - Почему вы обратились именно ко мне? Вы меня знаете?
Соловьев замялся:
– О вас говорят, что вы исключительно порядочный человек. Мне ведь, кроме как на вашу порядочность, не на что больше надеяться, гражданин начальник. Как говорится, бездушная машина закона все равно сотрет меня в порошок.
Генка спал на своей "офицерской" раскладушке образца 1904 года. Коля купил ее лет пять назад на Сенном рынке, по случаю. Маша проверяла тетради.
– Ужин на столе, - сказала она. - У меня неприятность.
– Какая? - Коля снял с тарелок салфетки, насторожился.
– Кто-то сообщил в наробраз, что я дворянка и не имею права учить советских детей. - Маша с трудом сдерживала слезы.
– Мало ли идиотов, - попытался успокоить ее Коля. - На каждый чих не наздравствуешься. Плюнь.
– Месяц назад кто-то написал, что директор школы окончил кадетский корпус. Его сняли. А вчера мне позвонила его жена. Он арестован.
Коля положил вилку:
– Органы разберутся, Маша. Если он честный человек, его освободят. Я позвоню насчет тебя замначу УНКВД. В моей анкете все четко сказано, я никогда ничего не скрывал. Уверен, что поймут нас с тобой. Успокойся.
– А по-моему, все правильно! - вступил в разговор Генка. - И ты, мама, не имеешь права обижаться! Если бы мы в свое время были бдительнее, - товарищ Киров был бы жив! Врагов у нас много, и их надо обезвредить! Вокруг нас кто? Империалисты вокруг нас!
– Ты говоришь верные слова, сын, - тихо сказал Коля. - Только об одном прошу тебя: не повторяй бездумно даже правильных слов. Всегда думай, кто конкретно стоит за ними. Подозрение в адрес нашей мамы высказано грязным человеком. Думаю, что этот человек, даже если он и добросовестно заблуждается, - не меньший враг нашему делу, чем любой вредитель!
– Почему? Ты докажи! - загорячился Генка.
– Потому что наши органы призваны разоблачать и обезвреживать настоящих врагов, а подобные доносы заставляют их тратить время на проверку честных людей! Ты ведь не сомневаешься в честности мамы?
– Нет, - угрюмо сказал Генка.
– Спи. - Коля загородился газетой. На душе вдруг стало скверно и тоскливо. - У меня дела тоже не сахар, - сказал он. - Создается впечатление, что Кузьмичев хочет моим честным именем и авторитетом прикрыть грязное дельце.
– У тебя есть факты?
– Пока нет. Но интуиция меня редко подводила. Я прошу тебя, Маша: держи себя в руках. Время сейчас трудное, но ведь ты сама любишь повторять: "имей душу, имей сердце, - и будешь человек во всякое время".