Страница 8 из 51
Луций облачился в красную военную тунику, накинул на плечо пурпурный плащ с золотым окаймлением и покинул дворец, в котором испытал счастье плотской любви. Легион снимался с лагеря, солдаты разбирали палатки и в походном марше выдвигались к порту Лаодикеи, куда вслед за ними тянулся длинный обоз.
В гавани стояли на якоре корабли, которые привел из Малой Азии Гай Кассий Пармский, – греческие триеры с тремя рядами весел и тараном на носу в виде головы дракона. Легионеры разгружали обозные телеги, переходили по трапу на палубы кораблей, спускались в трюмы. Кентурионы, потрясая тростью из виноградной лозы, отдавали распоряжения и назначали смены.
Луций Кассий наблюдал за погрузкой с холма у причала, сидя верхом на вороном жеребце. Легата сопровождали префект лагеря, трибуны и знаменосец в львиной шкуре, несущий серебряного орла. Когда последний легионер исчез за бортом триеры, Луций Кассий пришпорил коня, который почувствовав нестерпимую боль в боку, заржал и помчал своего седока вниз с холма. Луций, придя в неописуемый восторг от быстрой, захватывающей дух езды, намеревался со всей молодецкой удалью промчаться на коне по трапу и спрыгнуть на палубу, но в последний миг отказался от этой затеи. На причал вдруг вышли рабы, которые несли паланкин. Они поставили носилки на горячий песок, – занавеска отдернулась, и появилась женщина с покрытой головой. «Корнелия?» – молнией блеснула догадка в голове юноши. Поворотив коня, он подъехал и спешился возле той женщины. Она с плачем кинулась в его объятия. Сквозь ее рыдания Луций едва смог расслышать слова, которые тотчас тронули его сердце:
– Я не могу без тебя… Не оставляй меня больше!
Они вместе взошли на палубу флагманского корабля. И тотчас подул попутный ветер. Легионеры, которым выпала первая смена грести, ликовали. Они, воздавая хвалу богам, расправляли паруса. Корабль покинул гавань и вышел в открытое море. Впрочем, вскоре переменчивый ветер подул в обратную сторону, и гребцам из числа легионеров пришлось взяться за весла…
Они плыли сутки, когда жена легата внезапно слегла. Медик, осмотрев больную, лежащую в отдельной каюте, на беспокойство мужа с улыбкой отвечал: «Ее болезнь называется беременностью». Луций зашел к своей жене. Корнелия была бледна, но тихая улыбка светилась на губах ее. Муж сел в ногах у жены своей и, держа ее за руку, пробормотал:
– Я люблю тебя больше жизни и, не смея подвергать опасностям, которыми грозит нам плавание, в первом же порту высажу на берег. Отец мой останется с тобою – я упрошу его.
– Я хочу быть с тобою, – тихо произнесла она.
– Я вернусь к тебе – обещаю, – проговорил он, целуя жену в обескровленные губы.
***
В Сардах войска Брута и Кассия соединились, и они, будучи провозглашены императорами3, повели свои 19 легионов к Геллеспонту, а позже переправились из Абидоса в Сест (через пролив Босфор). Здесь, прежде чем продолжить путь, были посланы вперед солдаты. Дозор вернулся назад вместе с фракийским царевичем, которого имя было Раскуполид, – тот принес нерадостные известия. Оказывается, Норбан, посланный Октавианом и Антонием с 8 легионами, прошел из Македонии через горную Фракию путь в 1.500 стадий, миновал город Филиппы и занял Теснины, через которые пролегал кратчайший путь из Азии в Европу. Кассий и Брут поначалу приуныли, но, когда фракиец вызвался показать, как можно обогнуть ущелье, занятое Норбаном, тотчас воспрянули духом.
– Этот путь пролегает вдоль самой Сапейской горы, – рассказывал Раскуполид, – его можно проделать в три дня. До сих пор он оставался недоступным для людей из-за крутизны, безводия и густого леса. Если бы вы захотели взять с собою запас воды и проложить узкую, но все же проходимую дорогу, из-за густого леса вас не заметили бы даже птицы; на четвертый день можно выйти к реке Гарпессу, впадающей в Гебр, а еще через день достигнуть Филипп.
Брут и Кассий послали вперед часть войска под предводительством Луция Бибула, поручив солдатам проложить дорогу. С трудом они все же выполнили поручение, работая с усердием; рвение их особенно усилилось, когда несколько посланных вперед воинов вернулось и сообщило, что вдали видна река. Однако на четвертый день, изнуренные усталостью и жаждой (взятый ими с собой запас воды почти кончился), они, впав в отчаяние, подняли крик и при виде Раскуполида, бегавшего от одного к другому и старавшегося ободрить их, бранили его и бросали камни. В то время как Бибул умолял их довести дело до конца без ропота, к вечеру река стала видна передним рядам: поднялись громкие радостные крики, естественные в таких случаях; тотчас же они были подхвачены находящимися позади и дошли до самых задних рядов. Когда Брут и Кассий узнали об этом, они тотчас же поспешно тронулись в путь, ведя по проложенной дороге все оставшееся войско. Но им не удалось пройти незаметно от врагов. Норбан со своим войском бежал ночью из Сапейского ущелья к Амфиполю.
Войска Брута и Кассия сошлись у города, названного в честь отца Александра Македонского. Город этот – Филиппы – расположен на обрывистом холме. С севера к нему примыкают леса, через которые Раскуполид провел войско Брута; с юга болото, а за ним море; с востока – Сапейское и Корпилийское ущелья; а с запада – равнина, простирающаяся на 350 стадий, очень плодородная и красивая. Именно здесь, в этой долине, которую римляне называют Филиппийскими полями, с небес пал жребий, решивший судьбу Римской республики…
В окрестностях Филипп возвышались два холма, которые отстояли друг от друга приблизительно на восемь стадий4. На этих холмах и разбили свои лагери: Кассий – на южном, Брут – на северном. Легионеры копали рвы, насыпали валы и валили лес для частокола. Вскоре лагерные укрепления были готовы. Стены с башнями и воротами представляли собой грозную неприступную крепость. Оставался лишь один небольшой участок, не обнесенный частоколом – с южной стороны, откуда к лагерю Кассия вплотную подступало непроходимое болото…
Тем временем, Марк Антоний, совершив головокружительный марш-бросок, – прыти такой от него никто не ожидал! – привел многочисленную рать на Филиппийские поля. Октавиана он оставил в Эпидамне, – слабый с рождения юноша внезапно заболел, так что даже не мог подняться с постели. Лагерем, – за неимением более подходящего места, – он расположился прямо посреди равнины – на расстоянии всего восьми стадий от противников. Пораженные такою смелостью и видя превосходящие силы неприятеля, воины из стана Кассия начали потихоньку перебегать к Антонию, – были среди них те, которые некогда воевали за Цезаря, – а другие сеяли панику, указывая на неблагоприятные знамения…
Перед лицом смертельной опасности бывает трудно не поддаться суеверным приметам, вещим снам, предсказаниям, а некоторые неожиданно для самих себя даже приходят к вере в Бога. Черные птицы кружили в вышине над лагерем Кассия, их зловещее карканье не сулило ничего хорошего, – по представлениям римлян, которые привыкли полагаться на ауспиции, совершаемые жрецами – предсказания по полету птиц. Вдобавок накануне первого сражения улетели два орла, которые при переправе из Азии в Европу сели на знамена рядом с серебряными изваяниями, и сопровождали войско на протяжении всего пути. Суеверные римляне сочли дурной приметой даже рой пчел, который был обнаружен однажды среди лагерных укреплений. Недоброе предчувствие стало подобно чуме поражать одного за другим воинов Гая Кассия, который всегда отличался хладнокровием в преддверии боя, но на сей раз уступил в борьбе со своим злым гением и сам поддался этому страху. На военном совете он неизменно пытался оттянуть неизбежное.
– Исход битвы не предрешен заранее, – говорил он. – На чашах весов ныне лежит слишком многое: судьба нашего дела, будущее Отчизны! Разумнее всего в сложившейся обстановке избегать решающего сражения с противником, который вскоре испытает недостаток продовольствия и будет обречен на зимовку по соседству с болотом.
3
Первоначально – воинский титул, великий полководец.
4
Около полутора километров.