Страница 11 из 51
Старик Кассий был приглашен на обед и за пиршественным столом возлежал рядом с Мессалой, – от него он узнал о кончине Гая Кассия.
– А что с моим сыном? – спросил бледный, прослезившийся старик Кассий.
– В последний раз Луция я видел накануне первого сражения, – рассказывал Мессала. – Он командовал легионом, который отстоял далеко от меня, на другом крыле. Я слишком рано потерял его из поля зрения и с тех пор не видел. О судьбе его мне, увы, ничего не известно.
– Может, он в плен попал? – с надеждой в голосе спросил старик Кассий.
Мессала тряхнул кудрявой головой:
– Тем хуже было б для него. Наш император, – хвала ему! – великодушен к побежденным, в отличие от Октавиана, который всякий раз, не внимая мольбам о пощаде, говорил пленным: «Ты должен умереть». За здоровье императора! – воскликнул он, поднимая кубок, полный вина. И все собрание дружно подхватило этот тост. Выпив, Мессала продолжил вспоминать прошлое:
– По распоряжению Марка Лепида ваш дом в Риме, вилла в Тускуле, – все ваше имущество было продано с аукциона.
Старик Кассий побледнел:
– Как продано? Но… моего имени не было в списке проскрипций.
– Лепида это не остановило, – усмехнулся Мессала. – Жадность обуяла этого человека. Он воспользовался тем, что вы бежали из Рима…
Старик Кассий закончил свой печальный рассказ и умолк надолго. Корнелия сказала:
– А Луций? Его ведь никто не видел мертвым.
– Дочка, – покачал головой старик Кассий, – забудь о прошлом. Жизнь продолжается. Теперь у тебя есть сын, а у меня внук. Гай – это наше будущее. Тебе надо подумать о себе…
– Нет. Он вернется. Непременно вернется. Он скоро даст о себе знать, – стояла на своем Корнелия, и надежда светилась в ее глазах.
Она ждала. Но время шло, а Луций не объявлялся. Вскоре в Киликию прибыл Марк Антоний, который по договору с Октавианом получил всю восточную часть империи.
***
Ветер надувал паруса. Гребцы дружно налегали на весла…
Жители окрестных селений давно привыкли к кораблям, которые мимо них следовали в Тарс. Но теперь они выбегали из своих домов, собирались шумными толпами и высыпали на берег реки. Вверх по Кидну плыла ладья под алыми парусами, сверкая в лучах восходящего солнца вызолоченной кормою и посеребренными веслами. Сладостные звуки разливались по округе, лаская слух, – это пела флейта, поддерживаемая свистом свирелей и бряцанием кифар. Дивные благовония растекались по берегам, восходя из бесчисленных курильниц, окутывающих ореолом таинственности ту, которая покоилась на ложе под расшитою золотом сенью в уборе богини. Мальчики с опахалами и красивые рабыни, переодетые нереидами, прислуживали ей. Толпы, завороженные необычайным зрелищем, провожали ладью по обеим сторонам реки. И повсюду разнеслась молва, что Афродита шествует к Дионису на благо Азии.
Говорят, Антоний влюбился в Клеопатру с первого взгляда. Об этой женщине исстари слагают легенды, но, увы, всё, что исходит от человека, как правило, далеко от истины…
Дочь наложницы о царстве и не мечтала. В детстве она любила прогулки по саду, великолепному дворцовому саду с тенистыми аллеями и зелеными лужайками, где был пруд с золотыми рыбками. Она подолгу наблюдала за ними, забывая обо всем на свете, но, увидев свое отражение в зеркале кристально чистой воды, девочка вздыхала и огорчалась. Природа, к несчастью, не наделила ее красотою, которой славились дочери востока. Чересчур большие глаза, выступающий подбородок и нос с горбинкой, – слишком много в ее облике было мужского, унаследованного от венценосного отца Птолемея. Девочка, сознавая свое уродство, бежала от навязчивых мыслей в Александрийскую библиотеку, часами просиживая в экседре за чтением сочинений древних мыслителей. Тысячи свитков папируса… Ее никто не учил. Она всё постигала сама, освоила ряд языков и в совершенстве познала греческую философию: ее мыслями владели идеи Платона о воспитании благочестивого правителя, бесстрашие перед лицом смерти Сократа, учение о переселении душ пифагорейцев. Девочка, не блиставшая красотой, подавала большие надежды в науке. Но однажды всё изменилось…
В тот день в покоях царских было необычайно душно, и девочка под присмотром няньки вышла в сад. В легких сандалиях она побежала по траве, чтобы схорониться от жары под сенью ветвистого теревинфа, – там, где было ее любимое место. Служанка замешкалась и вдруг услышала пронзительный крик. Она подбежала к упавшей девочке и успела заметить чешуйчатое тело змеи, уползающей за дерево. Девочка сидела на траве и глазами, полными ужаса, рассматривала свою ногу, где виднелись два крохотных пятнышка – то был след змеиного укуса. Служанка, завопив на всю округу, бросилась во дворец с криками: «На помощь!» Девочка осталась совсем одна. Она чувствовала, как холодеют ее ноги, как нечто пугающее растекается по ее телу, хватает за горло, мешает дышать… «Радуйтесь! Пречистая родила. Свет победил!» – молнией перед глазами девочки проносились воспоминания о ее короткой жизни, в которой самой яркой страницей осталось торжество со дня рождения бога солнца. Она распласталась на траве, – дышать становилось все тяжелее, хрип вылетел из груди ее, когда внезапно послышались тяжелые шаги… Некто, лицо которого заслонял образ змеи, наклонился над страдающей, задыхающейся девочкой. Прозвучал притворно-ласковый голос: «Клеопатра, хочешь жить?» Выпучив глаза, девочка смотрела на незнакомца, не будучи в силах произнести ни слова. «Если да, то кивни», – сказал незнакомец. «Да, да, да. Я хочу жить. Я так люблю жизнь!» – говорили глаза девочки. Она наклонила голову и вскоре почувствовала холодное, как чешуйки змеи, прикосновение, а затем наступило забытье. Во сне девочка увидела того же незнакомца со змеиной головой. Она, приняв его за божество, пала перед ним на колени и услышала его веселый громкий смех. Змея высунула свой раздвоенный язык и проговорила: «Я спас твою жизнь, и отныне она принадлежит мне. Я всегда буду рядом с тобой, я буду подсказывать тебе, давать советы. И если будешь меня слушаться, обретешь власть над мужчинами, которая не снилась даже Нефертити и Елене Спартанской. Но ты, если хочешь, можешь отказаться и вернуть все, как было. Смерть избавит тебя от страдания». «Я хочу жить, я хочу быть красивой, я хочу, чтобы меня любили», – сказала Клеопатра. И мир погрузился во тьму. Она очнулась в шелковой постели под расшитым золотом балдахином и властно крикнула слугам:
– Приготовьте мне ванну из лепестков роз… Нет, я хочу искупаться в молоке. Молоко полезно коже…
Вскоре в спальню дочери вошел ее отец – Птолемей. Его бритая голова, покрытая платком с золотыми и синими полосками, вызвала улыбку на лице Клеопатры.
– Я рад, что тебе уже лучше, – сказал он, позевывая. – Ты всех нас перепугала.
– Отец мой, простите меня, что доставила вам беспокойство, – пропела Клеопатра таким необычайно сладким голосом, что Птолемей вытаращил на нее глаза:
– С тобой точно все в порядке?
– Все превосходно, – просияла Клеопатра. – Отец мой, если я обрела в ваших глазах хоть немного расположения, позвольте кое о чем просить вас, – она не дождалась ответа от оторопевшего старика и продолжала. – Я бы желала нарядов из чистого виссона, пошитого золотом, и благовоний дорогих, – Галаадского бальзама, мира индийского драгоценного.
– Ты какая-то странная сегодня, – буркнул отец, не ожидая ничего подобного от дочери-скромницы. – Хорошо, будь, по-твоему. Казначею будет дано указание. Когда здоровье твое поправится, сможешь выбрать себе, что пожелаешь.
– А я уже здорова, – заявила Клеопатра, выскакивая из постели и повисая на шее у отца. – Спасибо, папочка.
– Госпожа, ваша ванна готова, – вошла служанка, оробев при виде повелителя. Клеопатра тотчас выбежала из спальни. Птолемей глянул вослед дочери и подивился перемене, которая произошла с нею.
Клеопатра нежилась в теплой воде, – перед этим строго отчитав слуг, что ее повеление о ванне с молоком не было исполнено, но, в конце концов, довольствуясь тем, что есть, – она нежилась в теплой воде, в которую перепуганные рабыни бросали лепестки роз, и наслаждалась звучанием голоса, с тех пор ставшего постоянным спутником ее жизни.