Страница 99 из 126
Новое правительство уже издаёт первые указы, а он только получает известия о падении столицы. Перед ним встаёт роковой вопрос: что делать дальше? Часть офицеров, многие казаки и почти все мобилизованные в Урге колонисты и беженцы оставили там свои семьи, но на вопрос об их будущем Унгерн отвечает, что «настоящий воин не должен иметь никаких близких», так как тревога за них уменьшает храбрость. Вторичный штурм Урги не входил в его расчёты, в то же время нужно было куда-то идти, чтобы «войско» не разложилось. Все надеялись, что теперь, лишившись поддержки Богдо-гэгэна и монгольских князей, он поведёт дивизию на восток, в Маньчжурию, но к середине июля у него созрел другой план.
Тогда же Унгерн узнал, что Казагранди, потерпев неудачу в первых боях, не выполнил приказ идти на соединение с главными силами, а решил отказаться от дальнейшей борьбы и уходить в Тибет. Об этом сообщил один из его офицеров, сотник Сухарев, прискакавший на Селенгу с группой казаков. Торновский видел, как они с Унгерном, о чём-то разговаривая, долго сидели вдвоём на берегу, «на круче обрыва». К вечеру Сухарев покинул лагерь, увозя с собой «листочек полевой книжки» барона с лаконичным приказом расстрелять Казагранди как изменника, возглавить отряд и привести его на Селенгу. Чтобы Сухарева самого не обвинили в измене, приказ был отдан не в устной, как обычно, а в письменной форме. Позднее выяснилось, что Сухарев исполнил только первую его половину. Он убил Казагранди, о чём Унгерн уже не узнал, но, заняв место убитого, вполне этим удовлетворился и повёл отряд на восток.
«Удивляет во всей истории то, — замечает Князев, — что безусловно храбрый и решительный в прошлом боец Казагранди позволил себя легко, без борьбы, арестовать, отлично сознавая, что вслед за арестом обязательно и быстро последует смерть. Но таково уж свойство настоящего большого террора, что он прежде всего парализует желание бороться за свою жизнь, а затем — даже и за честь»[188].
«В каком месте сотник Сухарев нашёл отряд Казагранди, точно не известно, — пишет Торновский. — Каким образом он сумел убить начальника отряда среди многих преданных ему офицеров и бойцов, тоже не известно, так как я в эмиграции не встречал людей из его отряда — свидетелей кровавой драмы, но не подлежит сомнению факт смерти доблестного полковника Казагранди»[189].
Лишь в 1940 году подробности раскрыл Алёшин в своих мемуарах, изданных в Лондоне и через фронты Второй мировой войны не дошедших ни до Харбина, ни до Шанхая. Он рассказывает, что Унгерн отправил его с Селенги в группе сопровождавших Сухарева казаков. В районе Эгин-Дабана, догнав уходивший на юг отряд Казагранди, они ночью, на биваке, сняли часовых, завладели оружием отряда, проникли в палатку спящего командира, под дулами винтовок разбудили его и на коне вывезли в сопки. Там казаки насмерть забили Казагранди ташурами: «Тело посинело, затем покраснело, а затем из ран хлынула кровь»[190].
Жестокость расправы Алёшин объясняет местью за расстрелянных весной двоих офицеров, братьев Филипповых, но версия сомнительна — все знали, что Филипповы убиты Безродным. Алёшин ненавидел Казагранди и мог свалить на него этот грех, чтобы оправдать безжалостность палачей, ведь он сам был пусть не участником, но свидетелем казни. Почему она оказалась столь чудовищной, не понятно. Если исключить чьи-то личные счёты, возможны два варианта: или у Казагранди хотели добиться сведений о зарытом им кладе, или казаки-забайкальцы, не оставившие надежду вернуться домой и не желавшие уходить далеко от родных станиц, расправились с ним за попытку насильно увести их в Тибет. В таком случае по иронии судьбы его гибель предвещала конец самого Унгерна, павшего жертвой аналогичных планов. Сейчас он счёл их изменническими, но позже ситуация заставит его выбрать тот же маршрут.
ПОСЛЕДНИЙ ПОХОД
1
19 июля Унгерн отправил в Ургу кого-то из монголов с письмом Богдо-гэгэну. «В настоящее время, — писал он хутухте, — узнав о положении дел вообще и, в особенности, о Джамболон-ване[191], мне чрезвычайно стыдно не только перед Богдо-ханом, но перед последним монголом, и было бы лучше, если б поглотила меня земля. О том, что нужно делать в будущем, ведают только особы высокого происхождения. Мне, простому смертному, не ведомо повеление Бога. Думая умом простого человека, полагаю, что занятие Урги русскими красными войсками весьма опасно для Богдо-хана, Маньчжушри и других праведных чиновников. Наконец они (красные. — Л. Ю.) всех ограбят и оставят нищими. Так они делают не только в России, но и в других многих государствах. А потому, по моему мнению, будет лучше, если Богдо-хан на время переедет в Улясутай».
Этот город, куда отступил отряд Казанцева, Унгерн хотел сделать своей новой базой. Он не мог знать, что через три дня после отсылки этого письма Улясутай будет захвачен цириками Хатон-Батора Максаржава, уже перешедшего на сторону красных.
«В настоящее время, — продолжал Унгерн, объясняя нежелание идти на Ургу, — для меня лучше вступить в пределы России и увеличить свои силы надёжными войсками, которые не будут поддаваться обману красной партии. Увидев это, красные, боясь быть отрезанными, наверное, вернутся обратно (в Россию. — Л. Ю.). Правительство Сухэ-Батора и другие будут легко ликвидированы, если не будет помощи красных».
Попутно вкратце разъяснялись «сущность и задачи» большевизма: «Эта партия является тайной еврейской партией, возникшей 3000 лет назад для захвата власти во всех странах, и цели её теперь осуществляются. Все еврейские государства тайно и явно пошли за ней, осталась только Япония. По заветам нашего Бога, Он должен услышать мучения и страдания народа и разбить голову этого ядовитого змея. Это должно случиться в 3-м месяце этой зимы»[192].
Затем Унгерн счёл нужным опровергнуть мнение, что он же и стал причиной нынешних бедствий: «Если распространяются злые слухи, что я, выгнав гаминов и сопротивляясь красным, вызвал вхождение их в Монголию, то это не правда, потому что вне зависимости от этого красные для распространения своих законов должны были войти в религиозную и богатую Монголию».
Напоследок он возвратился к тому, с чего начал: «Ещё раз повторяю моё личное мнение, что было бы лучше Богдо-хану с надёжными людьми передвинуться на запад. Дальнейшее многословие считаю излишним».
Унгерн тешил себя надеждой, что Богдо-гэгэн в плену у китайцев и он же в руках большевиков — это почти одно и то же, можно с его помощью вернуть себе симпатии монголов. План был абсолютно нереальный, но сама идея начать войну на советской территории, чтобы оттянуть силы красных из Монголии, лишний раз показывает, какое значение имела она для Унгерна: поход на Россию рассматривался им как средство сохранить за собой центральноазиатский плацдарм.
На новый поход Унгерн решился после того, как вслед за дурными новостями из Урги в лагерь на Селенге с полуторамесячным опозданием пришли и обнадёживающие — о событиях в Приморье. Правда, первые достоверны, а вторые искажены до полной неузнаваемости: сообщения о перевороте, 26 мая при поддержке Токио совершенном во Владивостоке братьями Меркуловыми, преображаются в благую весть о том, будто японцы вновь, как в 1918 году, начали наступление от Тихого океана на запад. Отрезанный от всего мира, ничего не знавший даже о событиях в Улясутае, Унгерн счёл, что наконец-то исполнились обещания, данные ему Семёновым.
В тот же день, когда было написано письмо Богдо-гэгэну, Азиатская дивизия в долине реки Баин-Гол вступила в бой с частями 30-й стрелковой дивизии 5-й армии. Красные отчаянно сопротивлялись, к вечеру Унгерн отступил, потеряв около восьмидесяти бойцов убитыми и до сотни ранеными[193]. После этого он едва ли не впервые нарушил указание лам, предписавших ему двигаться по левому берегу Селенги, и через два дня свернул от неё на север вдоль русла одной из речушек, берущих начало на Цеженском гольце — лесистом и диком скальном массиве, считавшемся непроходимым для войск. За ним лежала плодородная, густонаселённая долина Джиды.
188
Последняя фраза с её выразительной характеристикой психологии жертв явно навеяна не жестокостями времён Гражданской войны, а Большим террором в СССР конца 1930-х годов, когда Князев заканчивал свою книгу.
189
Арсений Несмелов писал о нём:
Жена Казагранди жила в Харбине и уже после смерти мужа родила их единственного сына. В 1995 году у меня дома в Москве побывал внук Казагранди. Он приехал из Усть-Каменогорска в Казахстане, где отбывал ссылку его отец, и должен был навсегда улетать в Австралию — к сыновьям и внукам тех, кто воевал вместе с его дедом.
190
Несмелое считал, что Казагранди был расстрелян, и просил себе у судьбы такой же романтической смерти:
191
Подразумеваются бегство Джамбалона и сдача Урги без боя.
192
Что имеется в виду, непонятно — то ли срок, указанный в пророчестве Даниила, то ли какое-то предсказание оракулов. Не исключено, что последнее сознательно было дано таким образом, чтобы совпало с первым.
193
Раненых «на бычьем обозе» отправили в Улясутай, но по дороге все они были зарублены бойцами Щетинкина.