Страница 68 из 126
Чуть раньше Чэнь И начал переговоры с Талоном, представителем Наркоминдел РСФСР на Дальнем Востоке. Год назад по приглашению городской думы китайские войска вошли в Троицкосавск, чтобы прекратить бойню, устроенную семёновским полковником Соломахой; теперь, ссылаясь на этот прецедент, Чэнь И просил временно ввести части Красной армии в Монголию на расстояние 50 ли (25 вёрст) от границы — для зашиты беженцев и местного населения. Эта просьба была принята благосклонно, однако исполнена позже и совсем не так, как предполагал Чэнь И. Чтобы избежать обвинений в интервенции, в приграничную зону послали цириков Сухэ-Батора. В результате китайцы получили не защиту от Унгерна, а новых гонителей в лице своих заклятых врагов.
В ответ на мольбы Чэнь И о помощи Гапон счёл своим «приятным долгом» официально сообщить ему следующее: «Трудовая Российская Советская республика является страной самой совершенной социальной и политической терпимости и действительного миролюбия и предоставляет политическим беженцам и жертвам белогвардейщины право убежища, обеспечение безопасности и всякую готовность пойти навстречу облегчению их положения и устройству».
Всё это не более чем слова. Судьба беженцев никого не волновала, а мнимое единство русских и китайских революционеров, на что напирал опытный дипломат Чэнь И, не могло послужить основой для политических решений. Гапон поддался было на эти декларации, однако Шумяцкий, уполномоченный Коминтерна по Дальнему Востоку, выступил против. Он рассчитывал воспользоваться ситуацией в Монголии, чтобы поднять над ней знамя мировой революции, и сумел убедить Москву в основательности своих расчётов. Помогая гаминам, большевики могли оттолкнуть от себя монголов, поэтому когда Чэнь И попросил пропустить войска Чу Лицзяна через Забайкалье в Маньчжурию, то получил отказ.
Помимо политических соображений имели место и практические. Во-первых, зрелище деморализованных китайских войск могло произвести нежелательное впечатление на забайкальцев и продемонстрировать силу Унгерна, о котором советская пропаганда вообще старалась не вспоминать. Во-вторых, опасались эксцессов, как то произошло в Маймачене, где озлобленные китайские солдаты грабили и убивали русских колонистов. Отдельные группы беглецов уже просочились через границу, скрывались в лесах и доставляли немало неприятностей местным властям. К тому же отправка крупного, да ещё и полуразложившегося воинского контингента по железной дороге была сопряжена с хлопотами и затратами. В итоге после лихорадочного обмена телеграммами с Москвой через границу пропустили только самого Чэнь И с небольшой свитой. Чу Лицзян уехал вместе с ним, а генерал Ма остался с войсками.
В начале марта, узнав, что Сухэ-Батор вот-вот перейдёт границу, а Унгерн готовится к походу на Чойрин-Сумэ, Ма или самостоятельно решил вести остатки армии по монгольской территории на восток, или получил приказ из Пекина. Все понимали, что другого удобного случая может и не представиться. Чтобы избежать столкновений с унгерновскими отрядами и дезориентировать их разведку, Ма избрал кружной путь. Он пошёл не по Кяхтинскому тракту на юг, что при его планах было бы логичнее, а взял направление на запад, намереваясь потом повернуть, обойти Ургу с юга и по Старокалганскому тракту двинуться в Китай. С ним ушли пять-шесть тысяч солдат и приблизительно две тысячи беженцев[132].
Унгерн узнал об этом ещё в Урге. «Войска Гау Су-линя и Чу Лиджяна ушли сначала на север, к красным, но, по-видимому, с ними не сошлись, — писал он генералу Чжан Кунью. — Произошли какие-то недоразумения из-за грабежей, и теперь они повернули к западу. По-видимому, пойдут на Улясутай, а затем на юг, в Синьцзян».
На этот раз Унгерн ошибся, Ма сумел его обмануть. Скорее всего, он думал только о бегстве, но, может быть, допускал, что при счастливом стечении обстоятельств, если осада неприступного Чойрин-Сумэ затянется надолго, его армия сможет ударить в тыл Азиатской дивизии.
2
Примерно в 250 верстах к юго-востоку от Урги, рядом с Калганским трактом, одиноко поднимается Чойринский горный массив, «неожиданно», по словам Князева, «взлетевший ввысь среди спокойного полустепного-полупустынного гобийского ландшафта». Дикие скалы чёрного гранита, с ущельями и «отвесно ниспадающими утёсами», с трёх сторон прикрывают небольшую котловину, единственный выход из которой обращён на юг. Благодаря колодцам тут кипела бурная, по местным понятиям, жизнь. Кроме монастыря, в котловине находились посёлок с китайскими лавками, почтово-телеграфная станция, скотопрогонный пункт. Чойрин-Сумэ считался одним из самых значительных религиозных центров Халхи. Для Гоби это был ещё и важнейший транспортный узел, отсюда расходились несколько дорог, поэтому китайцы устроили здесь перевалочную базу для снабжения своих гарнизонов по всей стране. Монголы рассказывали, что на площади возле монастыря, прямо под открытым небом, складированы громадные запасы обмундирования, продовольствия, боеприпасов, бензина.
«Начальник гарнизона проявил максимальную беспечность. Он не вёл никакой разведки в сторону Урги и поэтому до утра 12 марта не знал, что враг подошёл к нему на пушечный выстрел», — сообщает Князев. Ему возражает Торновский: «Китайцы были осведомлены о приближении Унгерна, но полагались на силу позиции». Расходятся они и в определении численности чойринского гарнизона: первый говорит о пяти тысячах, второй называет цифру вдвое меньшую. Силы Унгерна оба оценивают одинаково — 11 сотен, или около девятисот бойцов, при восьми пулемётах и четырёх (или двух) орудиях. Артиллерия и обоз шли на верблюдах, всадники — на гобийских лошадях, более крупных, чем «монголки», и способных «находить слабое утешение для своего желудка» в гобийском саксауле-дзаке.
Холмы перед скальным массивом были укреплены окопами полного профиля, взять их с налёту не удалось. Под пулемётным и артиллерийским огнём конница не могла доскакать до китайских позиций. Три конные атаки результата не дали, хотя Унгерн участвовал в них лично. Вероятно, про этот бой казаки рассказывали Оссендовскому, что китайцы, узнав барона, открыли по нему прицельный огонь, и потом в его седле, конской сбруе, халате и сапогах нашли следы семидесяти пуль, но он не был даже ранен. Этим чудом казаки объясняли огромное влияние своего начальника на монголов.
Наконец сотни спешились, на двадцатиградусном морозе начался упорный бой «за каждый камень». Унгерн объявил о «розыгрыше» денежных призов по следующей системе: если атака ведётся сотней, то первый из сотни, взобравшийся на утёс или уступ, получает тысячу рублей; если взводом — 500; если отделением — 100. Было взято призов на 20 тысяч рублей, тем не менее китайцы стойко оборонялись, некоторые скалы по нескольку раз переходили из рук в руки. Лишь ночью, под прикрытием темноты, защитники Чойрин-Сумэ отошли на вершины скальной гряды, прикрывавшей котловину с монастырём. Унгерн не стал дожидаться рассвета и после короткого перерыва возобновил атаки.
Он знал, что китайские войска не способны отвечать контрманёвром на манёвр противника. Это была их главная беда. «На заранее занятой позиции китайцы дрались отчаянно, — делится наблюдениями Аноним, — но стоило только немного измениться обстановке, и они из воинской части превращались буквально в стадо баранов». Вина здесь целиком ложилась на командный состав, именно поэтому Унгерн китайского солдата ценил много выше, чем офицера. Семёнов вообще считал, что «лучший военный материал» — это китайские солдаты под командой русских офицеров.
В темноте, при отступлении, китайцы растерялись и не смогли вновь организовать оборону. Занятая позиция была гораздо более неприступной, чем прежняя, но продержались они на ней недолго. Впрочем, победа не была бы столь мгновенной, если бы не унгерновские артиллеристы. С неимоверным трудом они сумели втащить одну пушку на отдельно стоящую скалу, где никого не оказалось, и сверху, ещё затемно, прямой наводкой повели огонь по монастырю и по его защитникам. Началась паника, перешедшая в бегство, когда одним из снарядов убило начальника гарнизона. К рассвету сотни были на гребне гряды. «Когда взошло солнце, — пишет Князев, — с вершины открылась безбрежная равнина. Далеко на горизонте виднелись несколько тёмных пятен, которые могли быть лишь колоннами противника, отходившего к Калгану».
132
О том, что этой группировкой командовал Ма, упоминает только Торновский, но он был начальником штаба у Резухина, принявшего на себя первый удар китайских войск, и находился в курсе всей связанной с ними информации.