Страница 65 из 126
Тогда же последовало инициированное Унгерном обещание Богдо-гэгэна выделить в будущем каждому её бойцу по 40 десятин земли в 50-вёрстной полосе вдоль русской границы. Рассказавший об этом Князев увидел тут «выражение идеи барона о создании нового казачества взамен уничтоженного революцией», хотя затея напоминает и эдикты римского сената о наделении земельными участками вышедших на покой ветеранов-легионеров. Однако до воплощения этой идеи в жизнь дело не дошло.
Наконец, Богдо-гэгэн издал высочайший манифест о награждении Унгерна, Резухина, Джамболона и ряда их монгольских сподвижников[123]. В преамбуле указывалось, что благодаря молитвам автора этого манифеста и «благочестию народа» в Монголии «объявились знаменитые генералы-военачальники, воодушевлённые стремлением оказать помощь жёлтой религии, которые, прибыв, уничтожили коварного врага», и т. д. За свои «высокие заслуги» Унгерн награждался потомственным высшим княжеским титулом цин-вана «в степени хана» с правом иметь зелёный паланкин, красно-жёлтую курму, жёлтые поводья на лошади и трёхочковое павлинье перо на шапке. Кроме того, ему присваивалось почётное звание «Дающий развитие государству великий батор, генерал-военачальник» («джянджин»; от китайского «цзянь цзюнь»).
Резухину достался титул цин-вана с правом на «красновато-жёлтую» курму, коричневые поводья и трёхочковое перо. Он был удостоен звания «Заслуженный (в другом переводе — «одобренный») батор, генерал-военачальник». Джамбалон стал цин-ваном с теми же знаками отличия, но с более скромным званием: «Искренне старательный («истинно усердный») военачальник». Это свидетельствует о его активном участии в разработке плана операции по освобождению хутухты. Княжеский титул получил и Тубанов как непосредственный исполнитель.
История с награждением имела комический эпилог в виде письма, немного позже полученного Богдо-гэгэном от Семёнова. За взятие Урги атаман произвёл Унгерна в генерал-лейтенанты и, будучи неравнодушен к титулам и званиям, тоже захотел прибавить что-нибудь к своему без того длинному списку. «Ваше Святейшество, — без околичностей обращался он к хутухте, — мои войска под командой генерал-лейтенанта барона Унгерна освободили Вас от китайского пленения. Урга пала. Вы возведены в прежнее величие. Достойными наградами Вы отблагодарили мои войска, со своей стороны я отблагодарил их достойными наградами. Я же как начальник всех войск таковой награды не получил, а потому прошу Ваше Святейшество о награждении меня соответствующим званием и присылке на то грамоты». Богдо-гэгэн оставил это письмо без ответа, что означало высшую степень неодобрения.
Монгольский дэли Унгерн начал носить ещё в Даурии, преобразив его в специфический мундир с погонами и портупеей, но теперь прежний красно-вишнёвый халат заменил жёлтым. Впервые он надел его в день коронационных торжеств. Поверх дэли на нём была шёлковая княжеская курма (короткая безрукавка со стоячим воротом), на голове — соболья шапка, украшенная павлиньим пером и увенчанная красным коралловым шариком.
На первом же допросе в плену его спросили, почему он так одевался: не для того ли, чтобы «привлечь симпатии монголов»? Унгерн ответил, что подобных намерений не имел и «костюм монгольского князя, шёлковый халат, носил с целью на далёком расстоянии быть видным войску»[124]. Объяснение кажется невероятным — так мог бы сказать средневековый полководец, а не семёновский начдив. Конечно, были и другие причины, но в глазах врагов Унгерн хотел предстать воином, а не ловким политиком, эксплуатирующим национальные чувства кочевников[125].
2
Год назад Сюй Шучжэн заставил Богдо-гэгэна отречься от престола, и хотя никто в Монголии не рассматривал это отречение как имеющее хоть какую-то законную силу, Унгерн решил с должной пышностью отметить восстановление монархии. Сразу после взятия Урги он собрал в Маймачене представительную группу князей и лам и, понимая, что такие дела не терпят неквалифицированного вмешательства, предложил им самим выбрать «счастливый день» для вторичного восшествия Джебцзун-дамба-хутухты на возвращённый ему трон. В сущности, речь могла идти лишь о его торжественном выезде из Ногон-Сумэ и богослужении в одном из храмов Да-Хурэ, где он будет присутствовать в качестве монарха, но русские мемуаристы, затрудняясь подыскать подходящий термин для этой не имеющей аналогов церемонии, называют её «коронацией».
Монголия жила по лунному календарю. Длительными гаданиями под руководством Чойджин-ламы, родного брата Богдо-гэгэна и главного государственного оракула, десять лет назад якобы предсказавшего юному Семёнову его фантастическую карьеру, было установлено, что ближайшим счастливым днём является 15-й день 1-го весеннего месяца 11-го года эры Многими Возведённого[126]. К этому дню в столицу съехалось множество монголов, прибыли делегации провинциальных монастырей, аймачные ханы и хошунные князья Халхи с семьями и челядью. «Их становища на берегах Толы представляли красочную картину, достойную кисти талантливого художника», — пишет Торновский. А Князев замечает: «Если принять во внимание, что монголы часто ездят по 200 вёрст о двуконь только для того, чтобы попить чаю и поболтать с приятелем, нетрудно представить, как велик был съезд кочевников».
Унгерн велел начальнику автокоманды, где служил мобилизованный Хитун, приготовить автомобиль для подарка Богдо-гэгэну. Из трофейного автопарка выбрали почти новый, 1916 года выпуска, четырёхцилиндровый «шевроле». При работе мотора «муфточки клапанных толкателей звенели, как бубенчики», и машина при её «коробкообразном кузове» напоминала «табакерку с музыкой». Приказано было покрасить «шевроле» в священный для буддистов жёлтый цвет, но это оказалось непросто: «Красили, подкрашивали, закрашивали все в команде, стараясь хоть немного подровнять грубые мазки кистей, упрямо не желавшие исчезать под покровом новых мазков, но автомобиль всё-таки стал жёлтым». Впрочем, автомобиль не понадобился — места в коронационной процессии ему не нашлось.
Церемониал разработали сами монголы, но не без участия Унгерна — ему и его «войску» отводилась важная роль. Находившиеся в Маймачене части дивизии накануне получили приказ к трём часам ночи «подседлаться» и в полном вооружении выступить в Ургу. Интендантство, проявив чудеса изворотливости, успело пошить новую форму. Она состояла из тёмно-синего монгольского тырлыка (род полушубка, обшитого грубым шёлком) с погонами, фуражки с шёлковым верхом и башлыка, изнутри тоже шёлкового[127]. Подкладка башлыков, как и донца фуражек, была разной по цвету: у мусульман Татарского полка — зелёной, у тибетцев — жёлтой, у штаба — алой, у остальных — в тон тырлыка. Различались и трафареты на погонах, но все были сделаны из серебра.
Церемония должна была состояться в храме Майдари, где Богдо-гэгэна возвели на престол в декабре 1911 года. Здесь же после ликвидации автономии хранился отобранный у него трон. Ещё не рассвело, когда унгерновцы выстроились вдоль дороги, ведущей от Зелёного дворца к храмам Да-Хурэ — на том её отрезке, что лежал ближе к площади Поклонений. На правом фланге, за деревянным мостом через овражек, встали оркестранты. Богдо-гэгэн, любивший духовую музыку, издавна содержал оркестр из русских музыкантов; при китайцах они оказались без работы, поскольку всякие праздники и тем более официальные торжества были запрещены. Надо полагать, капельмейстер Гольцов не без труда снова собрал их вместе. К ним присоединили маленький оркестрик из батареи полковника Дмитриева.
Тысячные толпы монголов теснились за «шпалерами войск», заборы и крыши домов были усеяны зрителями. Русские казаки, татары и башкиры стояли по левой стороне дороги, буряты и отряды монгольских князей — по правой. Дистанция между участниками почётного караула, растянувшегося на полторы версты, составляла три шага. Многие офицеры находились в строю, и в их позднейших рассказах чувствуется сознание величия этой минуты, которую им когда-то давно, в молодости, выпало счастье пережить на правах творцов истории, а не её безгласных жертв.
123
Князев пишет, что указ был издан за два дня до коронации. В оригинале он помечен 25-м днём 1-й Луны, то есть был обнародован через десять дней после коронационных торжеств, но, видимо, его содержание стало известно раньше.
124
Слова «армия» или «дивизия» — современные и эмоционально нейтральные, Унгерн в устной речи не употреблял.
125
По мнению С. Л. Кузьмина, «все обстояло куда проще: красных Унгерн считал ниже себя, был уверен, что им всё равно этого не понять — вот и дал самое простое объяснение».
126
Князев утверждает, что это 20 февраля 1921 года, монгольский маршал X. Чойбалсан называет дату 21 февраля, историки Е. А. Белов и И. И. Ломакина — соответственно 22 и 23 февраля. В одном из приказов Унгерна это событие приурочено к 22 февраля, но в отношении чисел он никогда не был точен. Данный ряд лишний раз показывает, насколько относительны датировки даже ключевых событий его монгольской эпопеи.
127
К лету Унгерн собирался переодеть своих бойцов в кожаные штаны и куртки из цветной замши, в большом количестве найденной на китайских складах. В той войне, которую он вёл, защитный цвет никого ни от чего защитить не мог.