Страница 20 из 126
«Семёнову не хватало ни образования, ни широкого кругозора», — писал Врангель, признаваясь, что не в состоянии понять, каким образом этот заурядный человек мог «выдвинуться на первый план Гражданской войны». Многие видели в нём посредственность, а его сказочную карьеру объясняли случайным сплетением обстоятельств. «В нормальное время, — заметил эмигрантский историк Балакшин, — он вышел бы в отставку в чине генерал-майора и доживал век в почёте и уважении своих станичников, но судьба избрала для него другой путь». Далее перечисляются его звания и титулы: «генерал-лейтенант в 30 лет, верховный главнокомандующий и глава Белого движения»[38], «равный среди монгольских князей» и пр. Всё это непосильным грузом легло на его плечи. По словам Балакшина, Семёнов наивно верил, что «простым выполнением своего долга справится с ролью, навязанной ему судьбой». Эта точка зрения в эмиграции была достаточно популярной — она отказывала атаману в способности ответить на вызов истории, но не в личном достоинстве.
Другие не были к нему столь снисходительны. Семёнова называли «смесью Ивана Грозного с Расплюевым», представляли то кровавым деспотом, то ничтожеством, то претендентом на российский престол, то чуть ли не большевиком. Он предпринимал попытки перейти на службу к красной Москве, но примерно тогда же генерал Сахаров, убеждавший его начертать на знамени «всем дорогое имя» Михаила Романова, из разговора с ним вынес твёрдую уверенность, что он — настоящий монархист, и лишь обстоятельства не позволяют ему открыто выкинуть лозунг борьбы за реставрацию Романовых. О нём писали как о грубом необразованном казаке и как о человеке, который владеет английским и китайским, специально изучал буддизм, издал сборник своих стихотворений «Казачья лира», переводил на монгольский язык стихи Пушкина и Лермонтова.
Развязанный при нём террор возмущал даже всякое перевидавших колчаковских офицеров, но сам он не был ни фанатиком, ни извергом. Диктатор областного масштаба, он не послал ни одного солдата за пределы Забайкалья (не считая неудачной вылазки в Иркутск в январе 1920 года), но пытался перекроить карту Азии и мечтал о создании новых государств. На выдаваемых от его имени наградных листах помещались шашка и винтовка, перекрещённые на фоне земного шара, — эмблема, весьма схожая с коммунистической символикой. Казаки считали его казаком, буряты — бурятом, монголы уповали на него как на защитника их интересов, даже евреи видели в нём заступника и покровителя.
Как ни странно, всё, что говорилось и писалось о Семёнове — почти правда. Он был и тем, и другим, и третьим, равно как не был никем. Может быть, это и позволило ему продержаться у власти дольше, чем любому другому из вождей Белого движения.
ОСОБЫЙ МАНЬЧЖУРСКИЙ ОТРЯД
1
Семёновский отряд пополнялся по тому же принципу, что и Запорожская Сечь. У русских волонтёров никто никаких документов не спрашивал, задавали всего три вопроса: «В Бога веруешь? Большевиков не признаешь? Драться с ними будешь?» Утвердительные ответы давали право быть зачисленным на довольствие. Поскольку платили хорошо, на станцию Маньчжурия стекался всякий сброд. Присваивали офицерские чины, щеголяли чужими наградами. Как обычно в смутные времена, появились и самозванцы разного масштаба. Китаец-парикмахер выдавал себя за побочного отпрыска японской императрицы, а какой-то молодой еврей назвался сыном покойного генерала Крымова и фигурировал при штабе, пока не был разоблачён и выпорот.
Вопреки расхожему мнению ссыльные и каторжники шли служить не только к красным. «Хуже всего здесь контрразведка, куда собрались отбросы жандармов, охранных агентов и разнузданная молодёжь самого садического типа», — писал об Особом Маньчжурском отряде (ОМО) военный министр Омского правительства Будберг. Среди представителей этой золотой молодёжи с уголовным прошлым были сын министра двора Фридерикс, убивший из-за наследства родного брата; обвинявшийся в шпионаже в пользу Германии барон Тизенгаузен; известный петербургский шарлатан Волков, он же «великий маг Али», укравший у своей любовницы, генеральши Самойловой, драгоценности на сто тысяч рублей. Все они попали в Забайкалье по судебным приговорам, а теперь оказались в отряде Семёнова. Из-за таких фигур аббревиатуру ОМО расшифровывали как «Осторожно, может ограбить».
«Гражданская война в России дала много Пожарских, но очень мало Мининых», — обмолвился однажды Семёнов. Сам он быстро решил свои финансовые проблемы благодаря японцам[39]. Те сделали ставку на него, а не на Колчака, слишком тесно, по их мнению, связанного с англичанами и американцами. Зато управляющий КВЖД, генерал Хорват, к Семёнову отнёсся настороженно и военную власть в полосе отчуждения вручил Колчаку. Подчиниться ему атаман отказался наотрез. Адмирал называл семёновцев «хамами», «бандой», но эта «банда» быстро превращалась в серьёзную силу. На японские деньги Семёнов закупал снаряжение вплоть до радиостанций, обзавёлся артиллерией, приступил к оборудованию бронепоездов, а Колчак сумел поставить под ружьё не более семисот человек, разбросанных по всей магистрали и вооружённых лишь трёхлинейками. К весне 1918 года Семёнов имел впятеро больше. Правда, из трёх с половиной тысяч бойцов русских насчитывалось не более трети. Личный состав отряда был преимущественно азиатский: китайцы (в том числе хунхузы), монголы всех племён, буряты, корейцы.
Первая попытка продвинуться в Забайкалье окончилась неудачей, но в начале апреля Семёнов вновь перешёл границу и с налёту захватил сначала Даурию, затем станцию Мациевская, где едва не погиб — раненного в ногу, его извлекли из-под обломков колокольни, разрушенной прямым попаданием снаряда. Здесь под видом добровольцев к нему присоединился батальон японской императорской армии в 400 штыков. «Маленькие ростом, великие своим воинским духом, щеголеватые и весёлые, японские солдаты в тёплый весенний вечер выскакивали из вагонов, кокетливо иллюминованных светящимися фонариками самых причудливых форм. В руках у каждого было по национальному японскому и русскому флагу, они оживлённо размахивали этими эмблемами русско-японской солидарности» — так бывший адъютант Семёнова описывал первое появление японцев в Забайкалье. Для него это было «повторение повествования евангелиста о благодетельном самаритянине».
Из Мациевской, взятой после упорного боя, Семёнов устремляется к Чите. К концу апреля захвачена станция Оловянная, атаман с авангардом выходит к берегу Онона, но красные успевают взорвать мост. Подрывником выступает не кто-нибудь, а лично командующий Забайкальским фронтом эсер-интернационалист Сергей Лазо. Минёры, не желая рисковать жизнью под прицельным огнём казаков, стрелявших с другого берега, отказались ползти к реке, чтобы ещё раз поджечь потухший от дождя запал, тогда Лазо сделал это сам, причём только третья попытка оказалась успешной.
Невозможно установить точную численность семёновских частей и противостоящих им красных отрядов. Всё постоянно движется, меняется, сотни людей перебегают от Лазо к Семёнову и обратно. Дезертируют тоже сотнями. Мобилизации, которые пытается проводить каждая из сторон, вызывают ненависть к ней и увеличивают не столько её собственные силы, сколько армию противника. Реквизиции проводят те и другие, врагом становится тот, кто сделал это первым.
Разделение по имущественному признаку почти не прослеживается. Сплошь и рядом богатые крестьяне и даже казаки выступают сторонниками советской власти, а бедные поддерживают Семёнова. Под прикрытием красного или трёхцветного знамени сводят старые счёты из-за выгонов и пахотных земель. Появление в ОМО бурятских и монгольских всадников, привлечённых обещанием вернуть отнятые у них под пашню степные угодья, толкнуло крестьян в противоположный стан. Среди бойцов Лазо в ходу был лозунг «Грабь тварей!», то есть бурят. К тем из них, кто сражался на стороне красных, относились презрительно: «Как я встану рядом с ясашным?» Для казаков такой проблемы не существовало, их отношение к степнякам было несравненно более уважительным.
38
В январе 1920 года Колчак официально назначил Семёнова своим преемником.
39
Представление об этих суммах даёт цифра, фигурировавшая на заседаниях японского парламента: только с декабря 1918-го по февраль 1920 года на Семёнова было истрачено 21 миллион 110 тысяч иен. Цифра становится ещё более фантастической, если учесть, что одна иена приравнивалась к 60–70 рублям.