Страница 4 из 6
Куда уж было Аньке с ее гривой рыжих волос и глазами лесной дриады на что-то рассчитывать!
Игорь вежливо выслушал поток соболезнующего словоблудия. С облегчением вздохнул, когда Тихонович закончил панегирик и исчез в здании театра.
Я тоже вздохнула. Надо было работать. Посему я напрягла свой нюх, затушила сигарету и начала серию локальных допросов, в результате которых искренне надеялась выйти хоть на какие-то, пусть слабо различимые следы… Ведь должны же они были остаться, черт побери!
Начать военные действия я решила именно с Игоря. Обдумав, как бы мне потактичнее нарушить затянувшееся молчание, я кашлянула.
Банально, не спорю. Но вовремя совершенная банальность — без пяти минут новшество.
Игорь поднял на меня глаза.
— Странно, — проронила я в пространство, старательно избегая его взгляда.
— Что странно? — вежливо поинтересовался он.
— Я не могу поверить, что Анька… Я же говорила с ней накануне! Она не производила впечатления человека с суицидальными наклонностями!
— На меня — тоже, — вздохнул Игорь, — если учесть, что я работаю как раз с этим… Странно. Человек сидит на телефоне доверия, пропадает денно и нощно в больнице, работая с депрессивными, а его собственная жена… Как я мог это проглядеть? Ведь я различаю это уже по мельчайшим признакам! Я же, Танька, съел на этом собаку…
Он швырнул окурок под ноги и размазал его по тротуару резким движением подошвы.
— Значит, этих признаков не было, — резюмировала я, — и Анька не бросилась из окна сама.
— А что тогда? — вытаращился Игорь, — Кто ее мог подтолкнуть? Я? Меня не было дома. Да и не стал бы я этого делать…
— На тебя я подумаю в последнюю очередь, — добродушно заверила я его.
— Спасибо, — буркнул он довольно неблагодарно.
— А врагов у нее не было?
— Были, — пожал он плечами, — но я не могу представить никого из них в роли убийцы… Хоть расстреляй. Подхожу только я. Взбесившийся от постоянного безденежья и напряженной работы маньяк. Чтобы не кормить жену и ребенка, выбросил их из окна… Убеждает?
— Учту, спасибо, — сказала я. Может, так оно и бывает, но не с Игорем, который таскал Аньку на руках и заботливо сдувал с нее пылинки.
— Так что там у нас насчет врагов? — продолжала я пытать несчастного.
— Недавно, дня три назад, она поругалась с Людкой Гладышевой, — пожал он плечами. — Людка помешалась на какой-то идиотской маркетинговой сети типа «Визьена» и начала нас доставать. Последний перл был — дайте срочно взаймы пять лимонов, поскольку ей нужен как воздух неведомый кейс.
— А по-русски?
— А по-русски я и сам ее не понимаю, — усмехнулся Игорь, — пять лимонов она где — то достала, и Анька сказала, что ей пора полечиться в нашей клинике. Людка обиделась. Все.
Представить толстую, спокойную Людку в роли убийцы было трудновато. Ладно, ее мы оставим в качестве подозреваемой. Поскольку, судя по моим личным наблюдениям, работа в маркетинговых сетях нередко портит рассудок.
Но в уголке сознания Людка отложилась. Позвоню ей и честно поведаю о своих подозрениях.
Кстати, неплохой метод работы. Заявить человеку, что я его подозреваю, и пусть сам себе ищет алиби и доказывает, что он не верблюд.
— Последнее время Анька была какая-то странная, — продолжал Игорь, — загадочная… Сияла изнутри. Я связывал это с беременностью… Ах, Господи, ну, почему? Почему? Она так ждала ребенка, Тань!
Он стиснул зубы и сжал кулаки. Рыдать и ныть было не в его правилах. Поэтому-то мы втроем так понимали друг друга…
Никто из нас не любил публичных выступлений с элементами вселенского плача…
Я поняла, что продолжать наш разговор нельзя. Это слишком мерзко — мучить человека воспоминаниями. Подожду до завтра. Боль потребует выхода. А душа Игоря запросит мщения…
Как просит его сейчас моя душа!
Тихоновича я нашла быстро. Он стоял, подпирая стенку, в фойе и тихо общался с дородной дамой лет пятидесяти. Дама явно кокетничала, оставляя, впрочем, лицо в состоянии приличной моменту трагичности.
Я остановилась в отдалении. Нарушать их беседу не хотелось. Тихонович меня заметил. Он кивнул мне и взглядом показал, что сейчас постарается вырваться из объятий блестящей фрейлины двора. Дама перехватила его взгляд и уставилась на меня. В ее остановившемся взгляде чувствовалось возмущение и удивление. Я явно не входила в число особей, отвечающих ее ГОСТу. Тихонович пробормотал: «Извините» — и поклонился ей. Она милостиво отпустила его на пару минут. Не больше. Я и так слишком нахально возникла в этом пространстве.
— Здравствуйте, Таня, — сказал он, приблизившись. — Рад вас видеть…
— Повод, увы, слишком безрадостный, — вздохнула я.
— Да уж. Самое главное — я не могу понять, почему?
Тихонович посмотрел мне в глаза:
— Вы вообще-то верите, что она сама покончила с собой?
— А вы? — ответила я вопросом на вопрос.
— Нет, — произнес он решительно, — но и понять, кто мог желать ее смерти, тоже не могу.
— А в труппе у нее врагов не было?
Он вытаращился на меня в изумлении. Потом расхохотался.
— Конечно, были… Сами знаете, какая здесь обстановочка… Но вы можете представить себе стареющую приму Бессонову, крадущуюся в квартиру Волошиной? А на киллера у нее, простите, денег не наберется. Она лучше потерпит волошинское присутствие. И потом… На врагах актеры разряжаются. Они своих врагов любят больше друзей. Достаточно взглянуть на Ритку. Посмотрите, как рыдает моя супруга… И только я знаю, как завидовала она Анне. И ревновала меня к ней…
Я посмотрела. Злейшая врагиня Аньки действительно искренне заливалась слезами. Правильно. Кого же теперь кусать? Пока найдешь новую жертву разрядки…
Тихонович был прав. И я ему поверила. Никто в театре Анькиной смерти активно не желал. Пассивно — пожалуйста. Но в исчезновении Аньки резону им не было никакого. Абсолютно.
Я шла по проспекту, пытаясь собрать разбросанные, перемешанные со слезами мысли в логическую цепочку. Итак, Анька Волошина, красивая, молодая, любимая, ждущая ребенка, наконец-то приглашенная сниматься в фильме, ни с того ни с сего бросается из окна…
Даже сделав слабую скидку на состояние беременности, этого не получается, господа!
Конечно, беременные женщины способны на многие странности, но… Не на такие. И не Анька. Уж в этом-то не сомневайтесь!
По словам Игоря и свидетеля происшествия, коим являлся довольно пьяный сосед, возвращавшийся с «презентации» (кстати, именно к нему-то я и направляла сейчас свои стопы), произошло это около двух часов ночи.
В половине двенадцатого мы с Анькой разговаривали по телефону, потому как обеим не спалось. Анька была весела и спокойна. Я сама могу это засвидетельствовать где угодно и поклясться хоть на Библии, хоть на Коране, хоть на Аюр-Веде.
Значит, с половины двенадцатого до двух что-то произошло.
И если это произошло, то неужели все соседи спали и ничего не слышали?
Да вот так уж получилось! Если бы не пьяный сосед, они бы и Анькин последний полет пропустили.
Я опять пыталась вспомнить Анькины слова. Что-то промелькнуло. Там, в глубине памяти. Но сказано это было не в нашу последнюю встречу. Что же такое-то она говорила?
Я остановилась. Прямо передо мной в витрине размахивал толстой ладонью розовомордый идиот из пластика. Улыбка кретина приглашала меня немедленно посетить магазин со страшноватым названием «Мамона».
Значит, вот как выглядит этот самый Мамона. Мерзкий типус, однако. Глазки маленькие, на голове вихорик торчит, и штанишки на нем в мелкую клеточку. А народ наш ему все молится, молится и не знает, что за урод этот Мамона.
Мне стало жутко интересно, чем может торговать магазин с таким недвусмысленным названием. Не иначе как золотыми тельцами. Критически осмотрев свой туалет и убедившись, что я одета вполне прилично — черный джинсовый костюм, красный шелковый шарф, все стоило дорого, — я решила отвлечься от мрачных мыслей путем созерцания золотых Мамониных стад.