Страница 2 из 5
Я подошла к двери, откинула тяжелую бязевую портьеру, прикрывавшую дверной проем, и взялась за массивную ручку времен Екатерины Великой.
В полутемном коридоре виднелась фигура Федора Ивановича Федорова. Он держал в руке букет цветов.
— Заходи, Федор! — кивнул Пономаренко.
Администратор шагнул через порог.
— Букет от губернатора. Извиняется, что не может быть на празднике — срочные дела.
Цветы легли на стол.
— Слава богу, одним меньше! — весело провозгласил тенор. — Однако не ожидал от первого мужика в губернии такой галантности.
— Как ваше самочувствие? — осведомился Федор Иванович.
— Ты что имеешь в виду, старый жук? Я запасся всем необходимым: валидолом, корвалолом, нитроглицерином — всего вдоволь. Пономаренко еще споет для вас! Два инфаркта — это ерунда. Это еще не показатель!
— Если серьезно, как ваше сердце? — встревоженно спросила я. Вот будет номер, если юбиляру станет плохо. Я, конечно, понимаю, что настоящий артист должен умереть прямо на сцене, но не в такой же день.
— Нормально! — весело махнул рукой Александр Иванович. — С утра хорошее настроение, только от выпивки мне придется воздержаться. Ничего страшного, главное — чтобы гости были довольны.
Я запустила руку в сумочку и извлекла на свет гадальные кости.
— Хотите, я вам погадаю?
— О! Знаменитые кубики госпожи Ивановой! Охотно послушаю, о чем они сообщат! — жизнерадостности Пономаренко не было предела.
Гримерный столик был таких небольших размеров, что на нем не уместилась бы даже пачка сигарет «Прима». Я сдвинула в сторону продолговатую коробочку с гримом и бросила кубики.
13+30+8. «Внимание! Рядом неизбежное горе, и оно не заставит себя долго ждать».
Я растерянно смотрела на кости, не решаясь сообщить о результате броска.
— Что? Что там выпало? — весело задергал подбородком Александр Иванович.
Я облизнула верхнюю губу и проговорила:
— Ничего особенного…
Признаться, я растерялась. Выложить все это моему собеседнику — значит испортить ему настроение. В конце концов, неведение — это благо. Отсутствие плохих новостей — само по себе хорошая новость.
— Ну что?! Что это все значит?! — теребил меня за рукав Пономаренко. — Не томите, Танечка! Вы же знаете, как я хочу узнать о своей судьбе!
Я кивнула.
— Все в порядке… Только вам надо будет последить за своим здоровьем. Обязательно. Вы меня поняли?
Александр Иванович не раздумывая вручил мне свою судьбу.
— Конечно! Я сделаю все, как вы скажете! Где тут мой валидол?
Висящий на стене динамик, смотревший на нас своими белесыми решеточками, покрытыми слоем пыли, зашипел, и я услышала голос:
— Александр Иванович! Приглашаем в зал — пора встречать гостей!
— Пора… Пошли, Танечка, надо спешить соблюсти этикет.
Выходя из комнаты, я провела рукой по свисающей портьере. Зачем она здесь? Вся гримерная завешана бязью. Пылесборник, да и только.
Торжественная часть началась на седьмой минуте шестого часа. Как объяснил мне когда-то Александр Иванович, такова была примета.
Зал аплодировал Александру Пономаренко, когда он вышел на сцену и долго раскланивался перед собравшимися.
Затем он занял место в кресле польского производства, обшитом коричневым гобеленом в цветочек, и приготовился слушать приветственные слова.
Я сидела в двадцать первом ряду с самого края, рядом с солидным дядей в костюме в мелкую клеточку. Содержание речей можно было предсказать заранее, для этого совсем не обязательно быть пророком.
Открыл торжественную часть директор театра Марк Израилевич Финдельман, плотный мужчина в очках в тонкой итальянской оправе. Он был краток, объяснив присутствующим причину собрания, о которой те вряд ли догадывались, и почти тут же передав слово гостям.
Умно поступил. Я не особенно вслушивалась в слова, больше разглядывая обстановку, но с усердием девочки-первоклассницы принимая участие в аплодисментах.
Больше всего мне понравился момент, когда мэр города после краткой речи почти незаметно вручил юбиляру конверт, о содержании которого было нетрудно догадаться.
Деньги — это замечательно. Только почему это проделано так стыдливо? Наверное, не слишком достойная сумма для такого человека, как Пономаренко.
Александр Иванович переминался с ноги на ногу, не зная, куда деть этот самый конверт. Наконец засунул его во внутренний карман фрака и успокоился.
Впрочем, добрая половина собравшихся едва ли поняла, что произошло.
Торжественная часть закончилась длительными рукоплесканиями. Они так долго не смолкали, что пришлось вмешаться директору театра.
— Господа! Простите, друзья… — игриво начал Марк Израилевич.
Смех в зале.
— Нас ждет спектакль! Премьера! Давайте позволим нашему дорогому юбиляру отправиться в гримерную и приготовиться к действию. Все остальные актеры уже готовы. Просим отпустить Александра Ивановича. Мы встретимся минут через двадцать. Антракт.
Публика поднялась с мест и отправилась на коллективный перекур. Я встала с места, чтобы пропустить выходящих. При ближайшем рассмотрении можно было понять, что среди присутствующих в зале людей истинных ценителей оперного искусства было немного. Большая часть оказалась в театре, повинуясь моде присутствовать на престижных мероприятиях города.
Я снова уселась на свое место и продолжала разглядывать обстановку.
Перерыв подходил к концу.
Я взглянула на часы: восемнадцать двадцать. Сейчас зазвучит увертюра и начнется спектакль.
Странно, но дирижер вовсе не торопился взмахивать своей палочкой.
Я снова взглянула на часы: девятнадцать тридцать. Почему задержка?
Директор театра Марк Финдельман сидел в третьем ряду с края. Я увидела, что к нему подскочил Федор Иванович Федоров и что-то проговорил прямо в ухо. Директор поднялся и поспешил к выходу из зала. Я проводила его взглядом, затем тоже встала и пошла следом.
Возле гримерной комнаты Александра Пономаренко собралась кучка народа. Собравшиеся перешептывались друг с другом, вытягивая шеи.
Это мне совершенно не понравилось. Я бесцеремонно растолкала тех, кто стоял на моем пути, и ступила на порог гримерной комнаты.
— Не входите сюда! — предупредил Марк Финдельман. — Федор Иванович, вызывайте милицию…
Я не послушалась. Подойдя ближе, я увидела сидящего на стуле Александра Ивановича Пономаренко, на лицо которого была надета маска улыбающегося паяца. Она была выполнена из папье-маше и изображала смеющуюся рожицу.
Правая рука тенора безжизненно свисала вниз.
Глава 2
Я схватила руку Александра Ивановича и попробовала нащупать пульс.
— У него мог быть сердечный приступ! — сказала я. — Пульс не прощупывается!
В комнату, расталкивая собравшихся, ворвался Федоров.
— Мы вызвали «Скорую помощь», милицию! Что будем делать со спектаклем?
Директор театра покачал головой:
— Наверное, придется отменять. Премьера провалилась.
— Надо же, столько зрителей собралось.
— Забудьте про спектакль. Человек умер, — мрачно произнес Финдельман.
Я сдернула с лица Пономаренко смеющуюся маску. Глаза Александра Ивановича были безжизненны. Я снова попыталась нащупать пульс. Может быть, ему еще можно помочь? Чудес не бывает, но если попробовать?
— Помогите мне…
Трое мужчин осторожно сняли тело со стула и уложили на пол.
— Надо подложить что-нибудь под плечи.
Федоров беспомощно завертел головой.
— Сдергивай портьеру! — кивнул Марк Израилевич.
Администратор потянул на себя ткань, украшавшую стену гримерной. Послышался звук разрываемой материи, и огромный кусок оказался в его руках. Воздух наполнился удушливой пылью, сохранившейся еще с девятнадцатого века.
— Откройте же окно! — рявкнул директор.
Федоров тут же бросился исполнять.
Вскоре свернутый валик был подложен под плечи Александра Ивановича, голова повернута набок.