Страница 4 из 5
— Здравствуйте, — прошелестел тихий женский голос. — Как бы мне услышать Иванову Татьяну Александровну?
— Довольно просто. Вы ее уже слышите.
— А-а. Это вас беспокоит Луговичная Мальвина Васильевна.
— Вы меня совсем не беспокоите. Я вас внимательно слушаю.
— Дело в том, — сделав некоторую паузу, выдохнула мама Рудика, — что мне посоветовали обратиться к вам, — снова пауза, и я промолчала, давая ей как следует собраться с мыслями. — У меня такое дело… такое… — женщина всхлипнула и часто задышала.
— Да вы не волнуйтесь. Вас где устроит встреча, на моей территории или на вашей? — пришла я ей на помощь.
— Ну-у… если это возможно, то, конечно, было бы лучше, если бы вы приехали ко мне. Я так ужасно себя чувствую, — благодарно пролепетала Мальвина Васильевна.
— Хорошо. Говорите ваш адрес, — быстро ответила я, дабы она не успела окончательно разреветься.
Луговичная назвала совсем не тот адрес, по которому они жили прежде. Что ж, не удивительно, все-таки больше десяти лет прошло с тех пор, когда я последний раз видела Рудольфа. Слышала, правда, как-то от кого-то что-то про него, да и то не запомнила, поскольку не особо интересовалась.
— Вот и замечательно. Вы сейчас дома?
— Да.
— Я уже еду. На подъездной двери код есть у вас?
— Ой, конечно! Совсем забыла сказать. Сто восемьдесят девять. Так я жду?
— Обязательно.
Через двадцать минут я уже была у Луговичной. Нельзя сказать, что она сильно изменилась. Те же вытравленные, почти белые волосы, собранные сзади в пучок, та же худоба. Только вот глубокие мрачные складки возле рта да синяки под глазами выдавали ее теперешнее горестное положение. Меня же Мальвина Васильевна не знала — у нас с Рудиком не так далеко зашли отношения, чтобы представлять друг друга своим родителям.
— Добрый день, — поприветствовала я ее и тут же сообразила, что ляпнула глупость.
— Здравствуйте, проходите, пожалуйста, — сделала она вялый жест.
Мы расположились в просторном зале. Она — на диване, я — в кресле. Надо заметить, что ее квартира впечатляла. Пока шли по коридору, я определила четырехкомнатную секцию последней серии. А это значит: шестнадцатиметровая кухня, семь квадратов ванная и прочие излишества. Да и обстановка не оставляла желать лучшего — все «евро», все «стандарт».
— Ну, рассказывайте, Мальвина Васильевна, — обратилась я к ней и сделала выжидательно-сочувственную мину.
— Беда у нас в семье, Татьяна Александровна. Только на вас вся надежда, — покачала головой Луговичная и стала рассматривать свои ногти.
— Итак? — поторопила я ее.
— Сына моего в убийстве жены подозревают, — не поднимая припухших век, отреагировала она. — Но я уверена, он этого не делал. — Крупная слеза капнула ей на запястье, и она замолчала.
— Мальвина Васильевна, — проникновенно заговорила я, — милая, успокойтесь. Давайте все по порядку, не упуская ничего. А я по ходу вопросы задавать буду. Время-то идет. А это не в нашу пользу.
— Да, конечно, — виновато взглянула она на меня. — В общем, в тот день я у сестры ночевала…
— В какой день?
— А, ну да… Простите. Я понимаю. Десятого июля. С субботы на воскресенье. Но живу я пока здесь. С ними. И вот утром, позавчера прихо…
— Минуточку, Мальвина Васильевна. С кем «с ними «вы живете?
— Ну, я сдала свою квартиру и вступила в строящийся кооператив. Мне так Рудик посоветовал. Сын, — пояснила она. Теперь в ее голосе почувствовалось больше твердости. — И сказал, чтобы я пока пожила у него. То есть с ним и его женой. Я уступила его просьбе. Но не ради себя, а ради будущих внуков, так как им потом…
— Понимаю, — хорошо маскируя нарастающее раздражение, кивнула я. — Так вы ночевали у сестры?
— Да. Долго засиделась там, позвонила Рудику предупредить, что останусь. Трубку, правда, Галина взяла — моя невестка. Его жена то бишь, — старалась она доходчивее объяснять, я учтиво склонила голову в знак понимания. — А когда утром вернулась, то…
— Во сколько, не помните точно?
— В половине девятого. Хотела успеть завтраком их накормить. Они по выходным долго спят. Галина-то всегда, она не работала никогда, — отпустила Луговичная шпильку в адрес снохи, и я сразу определила их отношения, — а вот Рудик отсыпался по праву. Так вот, захожу домой, иду сразу на кухню с сумками и вдруг поскальзываюсь на чем-то. Смотрю, похоже на кровь! — Она в ужасе округлила глаза и прижала руку к сердцу, вновь переживая минувшее событие. — Бросаю сумки и бегу к Рудику в спальню. Стучу — молчат. Сама вошла, а он спит как ни в чем не бывало. Но один. Галины нет. «Сынок, — говорю, — у вас все в порядке?» Он мне сонным голосом отвечает, что да. «А Галочка, — спрашиваю, — где?» Он говорит: «В другой комнате». Ну, такое у них частенько бывало. Поскандалят немного и разбегаются по разным спальням.
— А из-за чего они скандалили?
— Да, господи, — энергично махнула она рукой, — милые бранятся — только тешатся. Мало ли? Из-за ерунды всякой.
Было заметно, что тут Луговичная явно фальшивит. Почему вот только Миющенко не сказал, что она при всем присутствовала? Хотя известно, юристы матерей за свидетелей не считают, полагая, что мать однозначно дитя выгораживать станет. Но ведь не всегда. А я, в отличие от государственных следователей, к показаниям кровных родственников отношусь с особым вниманием. Часто по их лицам и жестам можно определить, врут они или говорят правду. Мне в работе это очень помогает.
— Ну ладно, давайте дальше, — сказала я, решив, что об этом поговорю с Рудольфом. — Кстати, когда вы к сестре уходили, Галина дома была?
— Дома, дома. А ушла я в семь вечера, — подтвердила она и продолжила: — Ну, я в другую комнату. Галины там нет. В ванную заглянула, а там… Ужас! Все полы в крови! — снова прижала Мальвина руку к груди. — Я скорее Рудика будить. Он вскочил, ничего не поймет. Мы милицию вызвали. А они… — бедная женщина снова всхлипнула, — а они давай по дому шарить. И в стиральной машине рубашку сына нашли. А на ней тоже кровь. На манжете и на середине, — указала она на свой живот, — вот тут примерно. Ну и сразу забрали его! Вы представляете? — и Мальвина Васильевна стала содрогаться в рыданиях.
Я поняла, что, кроме истерики, сейчас она уже ни на что не способна, и пошла на кухню налить ей воды. Гора посуды в раковине смотрелась нелепым грязным пятном посреди белизны мебели и стен. Судя по всему, посуду Мальвина Васильевна так и не удосужилась помыть с того злополучного воскресенья. Почти бесшумно работал кондиционер. Тут было даже холодно.
Вручив ей стакан, я попросила разрешения немного осмотреть квартиру.
— Да-да, — проговорила она, стукнув зубами о стекло, и жадно припала к воде.
Однако следов крови уже нигде не было. Ни в коридоре, ни в ванной. Лучше б она посуду помыла, чем полы, с досадой посетовала я про себя и остановила взгляд на стиральной машине фирмы «Бош». Итак: фронтальная загрузка белья, то есть окошечко-иллюминатор прекрасно просматривается прямо с порога. Сейчас внутри ничего нет. Я присела и открыла дверцу. О, пардон! Пара грязных мужских носков. Недавно с ними тут соседствовала рубашка Рудольфа. И я почему-то была абсолютно уверена, что положена она была кровавыми пятнами к стеклу. Чтобы сразу заметили. Поднявшись, я огляделась вокруг. На стеклянных полочках всевозможные средства мужской и женской гигиены. Разумеется, не отечественные. Станки для бритья «Жилетт». Один Рудика, другой его супруги — с широкой плоской ручкой, куда заливается специальная жидкость. Очень удобно ноги брить. А вот что тут делает упаковочка лезвий Вилкинсон? Я взяла ее, открыла и пересчитала лезвия. Четыре. А написано, что пять. Где, интересно, еще одно? Кстати, и станка, куда подходили бы эти лезвия, нигде на полках не нашлось.
Спальня супругов, как и все остальное в квартире, выглядела шикарно. Только огромная кровать не была убрана. Шелковое вышитое покрывало было откинуто на сторону, на которой явно никто не спал, а на одной из пухлых подушек, затянутых в шелковые же голубые наволочки, так и осталась вмятина от головы моего школьного друга.