Страница 23 из 24
Праведники отрицали науку и не знали, что им делать с остатками прежних цивилизаций. Они проклинали непросветлённость предков и всё время твердили о конце света.
А он думал о конце истории, которая и начиналась-то с пустяка, когда кому-то вдруг вздумалось прогуливать школьные уроки, на которых учитель рассказывал о том, как предотвращать коррозию и превращать радиацию в электрический свет.
«Композитор от Бога»
С некоторых пор он стал замечать, что время принялось бежать как-то особенно быстро, заплетаясь в воронки и увлекая за собой всё, что случалось наметить и запланировать на будущее. Это совсем не относилось к его основному занятию, музыке; только все вещи, что её не касались, уже нельзя было рассматривать как вероятные события, поскольку для них, скорее всего, просто не находилось времени. Он писал музыку и писал очень хорошую музыку, если не сказать более. Только это самое «более» никак не вписывалось в контекст его жизни. Хотя он не был классическим неудачником, ибо на мысли о своей не-успешности у него тоже никогда не оставалось свободной минуты.
Однако как-то само собой, исподволь, он стал ощущать давление своей неосуществлённой жизни, которая развивалась параллельно в его воображении, где он не был непризнанным, странноватым музыкантом, а был лёгким, жизнерадостным человеком, чутким и внимательным к своим близким. Да, собственно, он бы и жил этой второй жизнью, радуя близких и наслаждаясь великолепием мира, в котором всё же оставалось место и для красоты, и для гармонии, если бы музыка не звучала у него внутри. Музыка везде преследовала его, он доверял её бумаге, перелагая на ноты, и там она как-то успокаивалась, замолкала, переставала давать о себе знать и освобождала у него в душе место для новых мелодий и иных звучаний. Музыканты не знали о его существовании, но даже если бы и знали, всё равно никому не пришло бы в голову взяться исполнять его произведения, несмотря на то, что любой из них был в состоянии понять, что жило во всех этих хитроумных переплетениях скрипичных ключей и пестроте нот. Музыканты дули в свои медные трубы совсем иные мелодии, пробовали на вибрацию струны скрипок и виолончелей, и время у них шло строго по расписанию, согласно гастрольному графику и плану обязательных репетиций. И не было музыкантам никакого дела до странного композитора с четырнадцатого этажа типовой многоэтажки, которого не знали не только они, но и его соседи по лестничной клетке.
А между тем у неизвестного композитора была в наличии не только настоящая музыка, но и вполне осязаемая человеческая жизнь, которой с каждой секундой становилось всё меньше, и было непонятно, чего же всё-таки добивалось время – лишить его обычных радостей земного существования или выманить у него как можно больше мелодий, чтобы впоследствии торжественно причислить их к небытию, ставя на них свои беспощадные резолюции тления или утраты.
Его время убывало, но не это расстраивало и заставляло тревожиться композитора, а сознание того, что он ничего не может сделать для тех людей, за кого он отвечал перед своею совестью. Музыка владела им безраздельно, вытесняя всё остальное из его жизни. Только его близким совсем не нужна была музыка, а нужны были его внимание и любовь.
«Потом, потом», – думалось композитору. Только это «потом» так никогда и не наступало, а вместо этого на свет являлась какая-нибудь фуга или оратория и горькое сожаление, что нечто очень важное и значительное опять передвинулось на неопределённое время или, что вернее, так и не состоится никогда.
Время несло его по жизни настолько стремительно, что он едва успевал замечать за краями своей нотной тетради события и лица, мелькающие пейзажи и города. Жизнь за краями его тетради бурлила и тоже была полна звуков, только он их почти не слышал и внимал окружению разве что тогда, когда ставил точку под очередной своей музыкальной композицией.
Часто его жизнь непосредственно соприкасалась с жизнью других: кто-то подходил к нему с вниманием и интересом, кто-то с нежностью и надеждою на взаимность. Только чем он им мог ответить, кроме музыки? Музыки, которую они не понимали и в которой не видели никакого смысла.
Вот толстый мальчик в клетчатой рубашке зачем-то принёс ему из дома самые лучшие игрушки в надежде поиграть с ним. Только толстый мальчик пришёл не вовремя, поскольку юный музыкант был целиком поглощён разучиваемыми гаммами, и его невероятно заботила правильность записанных нот только что сочинённого этюда.
Вот весёлые юноши куда-то зовут его, окликают по имени, но он только нервно отмахивается от них, просит следовать без него, дабы успеть записать в блокнот набежавшую мелодию, от которой теперь уже не осталось никакого следа, поскольку её давно безнадёжно затёрло и затеряло время.
И, очень может быть, он так и не заметил бы светловолосую девушку, никак не решавшуюся приблизиться к нему, если бы огромное весеннее солнце случайно не заблудилось в её волосах. Он смотрел в ясное ликование весны и видел как струятся живительные лучи от её лица, и как её осторожная тень пересекает всю землю с востока на запад.
Люди приходили, уходили, оставались рядом и неподалёку, только никто из них так и не услышал ни единого звучания, ни одного такта, которые самозабвенно записывал композитор в свои нотные тетради.
«Композитор от Бога», – говорили люди, не вполне понимая, что это такое.
«Как это, пожалуй, правильно, – думал он. – Только Он и я и могут внимать этим мелодиям, только для Него я и наполняю нотами эти бесконечные тетрадки, ревностно уничтожаемые временем. Будь я композитором для людей, мои параллельные жизни неизбежно бы сомкнулись, и я, наверняка, бы нашёл там всех, кого досадно не разглядел, не одарил своим вниманием, не приветил, не оценил…»
Статус «композитора от Бога» совсем не защищал нашего музыканта от времени. Оно беспощадно расправлялось не только с его мелодиями, но и с ним самим, заставляя всё ниже пригибаться к земле и лишая подвижности пальцы.
Его композиции, несмотря на все старания времени, нисколько не становились хуже. Напротив, они проникались его неосуществлённой, параллельной нереальной жизнью и звучали всё оптимистичнее, торжественнее, как будто бы звуки непосредственно обращались в чувства, а паузы – в светлые размышления. Из хитроумных переплетений скрипичных ключей и пестрящих нот назло непримиримому времени к нему вновь возвращались весёлые друзья, толстый мальчик в клетчатой рубашке и снова, вместо солнца, в самом центре весны оказывалась светловолосая девушка, соединяющая своей осторожной тенью пёстрый восток и бесцветный запад.
Композитор внимал этим мелодиям словно воспоминаниям о не-случившейся жизни и сознавал, что ничего нельзя противопоставлять реальности и его гениальную музыку тоже.
Ноты чернели у него на бумаге словно собственные следы, и по ним он мог возвращаться даже туда, куда обычно не возвращаются. Пожалуй, это была единственная привилегия, которую предоставлял ему неразъяснимый статус «композитора от Бога». Если, конечно, не считать того, что искра Божия, некогда затеплившаяся в его сердце, сумела создать свою маленькую вселенную, которая по замыслу, совершенству и внутренней гармонии намного превосходила ту, где неумолимо убывало его время, и пестрели, как обречённые ноты, его собственные следы.
Без судьбы
Милена и помыслить себе не могла, что так дерзко обойдётся с ней её собственная судьба. Сначала судьба исчезла, стушевалась, никак не обнаруживая себя – ни весточкой, ни намёком. И в жизни Милены всё вдруг замолчало; лишь по утрам звенел будильник да на работе мерно ухал старый формовочный пресс, врываясь глухим басом в шипение металлических труб, которым некуда было девать свой избыточный пар. Смена кончалась, и Милена шла домой. Затем снова звенел будильник и всё повторялось опять – в тех же звучаниях и в том же порядке.
Потом судьба всё-таки объявилась в компании бывших подруг. Милена прекрасно помнила их всех по именам, но подруги совсем забыли про Милену, глупо на неё таращились, не принимая и как бы не узнавая её. Впрочем, и в этом также была виновата судьба. Та повсюду таскалась за ними, горланя и веселясь, и щедро раздаривала всё, что было изначально припасено для Милены.