Страница 11 из 12
Матвей болезненно сморщился. По ушам словно ладонями с размаху хлопнули, настолько противный голос. Как до своих лет дожила – уму непостижимо. Ведь только рот открыла – уже убить хочется.
– Мёртвые там, – пояснил как можно спокойнее.
– Это хорошо, что мёртвые, – довольно пробасил вожак. – С ними возни меньше.
– Похоронить бы надо, – напомнил Матвей. – Люди, всё-таки… были.
– Сейчас барахло соберём и уйдём, а ты хорони. Кто тебе мешает? На то ты и монах, чтобы с дохлятиной возиться. А нам дохляки без надобности.
Матвей тяжело вздохнул. Да провалитесь вы, со своими лесными законами! С покойниками и сам бы возиться не стал, да положение обязывает, будь оно неладно. Служитель, блин, Белого Духа, блюститель нравственности. Зашибить бы того, кто легенду придумывал!
Совсем уж собрался в сторону отойти, но девка не унялась ещё. Встрепенулась, взвизгнула так, что даже привычные сообщники невольно в сторону шарахнулись.
– Куда это ты собрался? А ну, вытряхивай, что там у тебя в суме?
– Да что ж у монаха может быть в суме? – непритворно удивился Матвей. – Какие богатства?
– А вот и поглядим – какие.
Матвей почувствовал, как тяжёлой, свинцовой злобой захлестнуло мозг. Аж в ушах зазвенело, и на глаза пелена пала, взгляд замутила. Даже покачнулся, словно голова закружилась.
– Мы во всю вашу монашескую чушь не верим, – добродушно, и даже доверительно поведал вожак. – Монахи тоже люди. И пожрать и вина полакать не отказываются. И что ценное тоже на дороге лежать не оставят, приберут. Так что, вытряхивай барахло, божий человек, и ступай с богом. Он тебе ещё подаст, по-свойски. Или думаешь, твой бог тебе сейчас поможет?
– Поможет, – глухо пробормотал Матвей.
– Дядька! – пискнул Миха из-под Матвеевой руки. – Отдай ты им всё. Что там осталось-то, крошки одни. Пусть подавятся.
– Крошек не жалко, – выдохнул Матвей, и с облегчением заметил, как посветлело в мозгу, взгляд прояснился и мысли в голове появились здравые. Значит, схлынул приступ ярости. Детский голосок в чувство привёл. Это что за потеря контроля? – удивился было, но тут же себя одёрнул. Чего ты хотел? Полжизни на кафедре форменные штаны протирал, весь боевой опыт коту под хвост. Да и не только боевой, весь остальной – в то же место.
– Не в крошках дело, – продолжил уже спокойно, размеренно, – а в совести. Совести у них нет: служителя ограбить, мёртвых обобрать – куда уж дальше?
Голос повысил, рявкнул зычно, на всю поляну.
– Слушайте!
Мелкие, полосатые жужжалки заполошно снялись с пахучих цветов, и, недовольно гудящей тучкой, подались в сторону.
– Пало проклятие на ваши головы! – громыхнул Матвей таким страшным голосом, что у самого по спине перепуганные мурашки рванули кто куда. – Никто из вас до утра не доживёт. Незачем вам жить, предназначенья в вас нет. Да и чашу терпения вы переполнили уже. И божьего, и человеческого.
– Ну всё, – выдохнул детина с топором и решительно шагнул к Матвею. – Кончились разговоры.
– И то верно, – согласился тот и коротко выдохнул – точно перед рюмкой. Легко взмахнул рукой и огромную тушу звероподобного вожака откинуло назад, словно тряпичную, безвольную куклу. Здоровяк попятился, потом качнулся вперёд, рухнул на колени, повалился на бок и вдруг взвыл неожиданно тонким, бабьим голосом. Массивные ноги в безразмерных сапогах задёргались, точно их хозяина кто-то взялся пытать беспощадной щекоткой; голова запрокинулась, а из широко раззявленного рта потекла бесконечной струйкой вязкая слюна. Остальные разбойники, успевшие забраться в корзину, перестали перетряхивать разноцветное тряпьё и замерли с раскрытыми ртами. Матвей действо затягивать не стал, махнул рукой и в их сторону. Посыпались в корзину, точно перезревшие фрукты.
Трубочку нейробича зажал в кулаке, усмехнулся криво.
– У каждого живого существа совесть имеется. Только будить надобно уметь.
Глянул на сжавшегося, оробевшего мальчонку, улыбнулся ободряюще.
– Я умею.
Женщина единственная не получила разряд нейробича. Замерла, глазёнками мутными таращится, рот беззвучно разевает, точно рыбёшка в кулаке удачливого рыбака. Гадский голос, похоже, пресекло напрочь.
– Что это с ними, дядя Матвей? – недоумённо протянул пацанёнок, осмелел и даже шею вытянул – получше обездвиженных разбойников разглядеть. – Ты их убил?
– Ещё не хватало, – недовольно поморщился тот. – Проучили их просто, сейчас в себя придут, встанут. И не я их проучил, а Белый Дух. По моей, правда, просьбе.
– А эту чего ж не проучил? – удивился Миха. – Самая зловредная же, шире всех тут орала.
– Будет и ей наказание, – твёрдо заверил Матвей. – Не знаю какое, но будет обязательно. Заслужили-то все, это ты верно подметил.
Как и предполагал Матвей, первым тяжело завозился в траве вожак. Икнул, уселся, запустил пальцы во всклоченные космы на голове и уставился на Матвея осоловевшими, точно со сна, глазами.
– Чем это ты меня так, монах?
– Это не я, – с готовностью пояснил Матвей. – Это совесть твоя. Она всегда с тобой была, спала только. Вот, проснулась.
Разбойник тяжело помотал огромной башкой, икнул ещё раз.
– Чего ей не спалось? – протянул недоуменно.
С оханьем и кряхтеньем вернулся к жизни ещё один разбойник. Тяжело перевалился через край корзины, брякнулся в траву, словно безвольный мешок. Следом второй и третий, а женщина вдруг сорвалась с места, бросилась к ним, сбивчиво зашептала что-то тихим, свистящим голосом. Умет и шептать, оказывается, не только верещать оглушительно. Один из её товарищей поднялся на колени и вдруг, сочно и влажно, шмякнул боевую подругу кулаком по лицу. Та сложилась вдвое, беззвучно осела в траву и затихла.
Вожак поднялся на слабые, дрожащие ноги, хрипло дух перевёл, словно крутой подъём только-что осилил.
– Что ж ты, божий человек, не предупредил, что в тебе сила такая? – промычал едва понятно, как будто слова во рту приходилось сквозь густую кашу языком пропихивать. – Разве ж мы… Я… Ведь и в голову бы не пришло!
– Какая сила? – наигранно удивился Матвей и нейробич незаметно в кармашек запихал. – Умение совесть пробуждать?
– Она, – сокрушённо покачал вожак лохматой башкой. – Страшная сила. Уж лучше оглоблей по хребту получить, чем такая напасть в кишках заведётся. Не уснёт, говоришь, теперь?
– Нет, – безжалостно подтвердил Матвей.
– Конец мне, – горестно выдохнул разбойник и рухнул задом в траву. – Не жилец отныне.
Матвей подошёл, присел рядышком, по обвисшему плечу мягко похлопал.
– Брось! Ты сейчас только жить начинаешь. Скоро самому противно будет вспомнить, каким мерзавцем до этого был.
– Да что мне делать-то теперь? – в отчаянии воскликнул детина. – Я ж не умею ничего!
– Жить, – твёрдо отрезал Матвей и плечо бывшего вожака стальными пальцами крепко сжал. Тот поморщился, но не отодвинулся и не дёрнулся даже. Так и остался сидеть, голову повесив.
– По совести жить, коли уж проснулась. И всё у тебя будет хорошо.
Подумал, головой покачал и честно поправился.
– Вернее, совести твоей будет хорошо. А жить не очень, по совести-то. Уж так заведено.
– Эй, божий человек!
Матвей резко встал, развернулся сразу всем телом, пригнулся и напрягся, точно перед броском. Тут же спохватился, расслабился. Чуть не выдал себя, балбес! Поведение-то не монаха, а хорошо натасканного бойца. Ладно, все в расстроенных чувствах, не обратили внимания, не подметили прокол.
– Чего тебе? – спросил недовольно и царапнул острым взглядом подошедшего лесного брата. Тоже крепко сбит, но до предводителя далеко, конечно. Иначе сам попытался бы предводителем стать. Стоит, моргает и глядит, точно виноватая псина. Ладно хоть ножкой не шаркает.
– Мы бабу наказали, – забормотал сбивчиво. – У самих-то ведь и в мыслях не было. Всё она, змеища! А мы и не помышляли даже.
Матвей глянул на край поляны, отшатнулся, в глазах потемнело. Показалось: передумал вожак, по совести жить, за старое взялся, и засветил огромным топором прямо Матвею в лоб. Круги фиолетовые в глазах расползлись, мир собой заслонили. Спасибо, хоть рассосались быстро.