Гроза

— Экий ты умный! — ехидно заметил Трубецкой.

— Пожалуй, я с тобой согласен, Андрей Иваныч, — сказал Лесток. — Так и сделаем.

*

На следующий день у следователей и судей кипела работа. Их, настойчивых и предприимчивых, приготовившихся к быстрой и легкой победе, уже изрядно раздражало медленное продвижение дела. Было вложено много сил, много времени. Довольно мышиной возни. Решили развернуть работу широким фронтом.

С утра пораньше призвали капитан-поручиков Коковинского и Кутузова и направили обыскивать дома Лопухиных и Бестужевой.

Производили допросы Натальи Лопухиной, Александра Зыбина, Анны Бестужевой. Недвусмысленно предупреждали их о предстоящих пытках в случае запирательства. Требовали открыть свои преступные умыслы, назвать своих доверенных лиц, от коих имели переписку. Спрашивали о письмах от маркиза де Ботта и Юлии Менгден — любимой фрейлины принцессы Анны. Но заключенные не имели ничего добавить к уже сказанному.

— Нам остается только выдумывать небылицы и сознаваться в небывалых преступлениях, — сказала Бестужева на очной ставке с Лопухиной.

— Но вы вели разговоры о содержании принцессы — это совершенно ясно показал Ванька Лопухин. Откуда такая информация?! — свирепел Ушаков.

— Де Ботта говорил мне об этом, — быстро сказала Наталья, — говорил перед отъездом.

— Что еще говорил де Ботта? Что вы планировали предпринять для изменения ситуации?

— Только, что содержит генерал Салтыков принцессу канальски, бранит ее. И более ничего, — Лопухина оставалась спокойной.

— И тебе не стало любопытно узнать больше о своей любимой госпоже? — сквозь язвительный тон Лестока откровенно просачивалась злость.

— Я спрашивала, — стараясь скрыть растущую ненависть к судьям, отвечала Наталья, борясь с сильнейшим желанием плюнуть им в лицо. — Но маркиз отвечал: «Что тебе до того дела».

— Что родственники ваши думают об этом?

— Ничего. Они ничего не знают.

— А муж и брат его? — допытывались у Бестужевой. Тщетно. Она по-прежнему все отрицала.

Пытались увещевать Зыбина:

— Это не твой умысел, зачем покрывать мерзавцев? Принеси императрице чистую повинную. Государыня милостива — она простит твою нерасторопность в радении о безопасности государства. Не приводи себя к тяжкому истязанию и розыску! — Напрасно. Зыбин разводил руками: рад бы помочь, да ничего другого он не знает.

— Подумай, всегда можно припомнить что-нибудь еще, — Лесток доверительно наклонялся к арестанту, но тот упрямо не желал понимать.

Производили очную ставку Лопухина и Мошкова. Зачитали показания Мошкова.

— Что ж ты топишь меня, Ваня? — с робостью обратился к другу Лопухин.

Мошков, до того времени не смотревший в его сторону, обернулся, сверкая глазами.

— Я тебя топлю?! — крикнул он со злым смехом. — Это я, оказывается, втянул тебя в эту историю! Это я — первый назвал твое имя! Так?!

Лопухин опустил голову.

— Я же только правду… — тихо, как будто самому себе оправдывался он, — ведь ничего такого… А ты?.. — Он заплакал. — На моем месте не сказал бы?

Мошкова покинул его праведный гнев.

— Вот и не обессудь, — с досадой сказал он. — Я тоже — только правду.

— Ты настаиваешь на своих показаниях? — спросил у него Ушаков.

— Настаиваю, — твердым тоном, стараясь вернуть прежнюю решимость, ответил Мошков.

— А ты что же, с чем-то не согласен? — тоном насмешки и угрозы, обычным для обращения к Лопухину, спросил Андрей Иваныч.

Иван сжался, не смея смотреть судьям в лицо, беззвучно шевелил губами. Точнее, то приоткрывал рот, будто намереваясь что-то сказать, то, оробев, закрывал его. Ушаков прикрикнул на него. Тогда арестант, вздрогнув и еще больше съежившись, заикаясь проговорил:

— В том месте, где про короля Фридриха… я говорил, что вряд ли кто станет драться, — он судорожно вдохнул воздух, — ведь Иоанн Антонович был нашим государем… — еще тише.

— Громче! Что бубнишь себе под нос?!

Строгий рык великого инквизитора вновь заставил подсудимого встрепенуться.

— …вряд ли станут драться, — повторил он громче и, снова понижая голос, добавил, — но умыслу передаться пруссакам у меня не было.

— А с чего Мошков тогда взял, что как раз такие намерения ты имел? — набросился Трубецкой. — Ему-то врать незачем, а? Или есть? Разыскивать вас, чтоб разобраться, который врет?!

— Могло быть, что он неправильно меня понял… — срывающимся на хрип голосом, трясясь, попытался защищаться Иван.

— Ишь ты какой?! — визгливо заорал Никита Юрьевич. — Смотри, какая скользкая тварь! Как поймаешь его на слове, так сразу — не так его поняли! Правду говори, паскуда!

Лопухин ничего не ответил. Он прижал скрещенные руки к груди, раскачивался и нервно комкал ворот рубахи. Только беспорядочно подергивал головой в отрицательном смысле.

*

Она узнала его не в первое мгновение. Зато сразу зашлось, защемило сердце. На шатком табурете перед следователями сидел человек, весь окровавленный. Свежей неостывшей кровью была пропитана рубаха, наброшенная на ссутуленную спину, кровь была на безвольно обвисших руках, на непонятного цвета спутанных волосах. Голова и вся фигура мелко раскачивалась и подергивалась в такт шумному, судорожному дыханию. Обращенный к полу, небритый профиль был болезненно знакомым. Узнала. Но боялась поверить.

— Ваня? — прошептала Наталья Федоровна, моля бога, чтобы человек не откликнулся, чтобы оказалось это наваждение ошибкой.

Но сидящий на стуле, вздрогнув, обернулся, упал с табурета на колени: то ли ноги подкосились, то ли не осмелился подняться в рост.

— Мама! Матушка! — хрипло воскликнул Ваня, вытягиваясь к ней.

Теперь она видела его лицо, распухшее, сизое, белки глаз сплошь красные. Ему можно было дать лет сорок, но выражение детское, беспомощное.

— Сынок, — Наталья Федоровна кинулась к нему, но только и успела коснуться пальцами влажных волос. Ее дернули назад, оттащили.

— Ну, хватит! — крикнул Ушаков. — Теперь к делу.

Когда и вторая пытка Ивана Лопухина оказалась такой же безрезультатной, как и первая, великому инквизитору пришла в голову гениальная мысль: устроить ему, только снятому с дыбы, очную ставку с матерью. Должны же они при этом расчувствоваться. И если не Иван, то Наташка непременно добавит что-нибудь интересное к прежним показаниям.

— Мама, помоги мне, — шептал Ваня, глядя в ее сторону, измученный, изможденный, лицо его жалобно кривилось. — Помоги мне, — повторял он, и столько было отчаяния и надежды в его голосе.

— Все будет хорошо, Ванечка, все будет хорошо, — отвечала она горячо, ласково, стараясь не показать ему смятение и боль своего сердца, свое отчаяние. А сама, задыхаясь от запаха крови, отчетливо понимала, что хорошо уже не будет. Все ее существо рвалось к израненному ребенку. Защитить. Не позволить. Метнуться к нему, обнять, прижать голову к груди, закрыть собой…

— Отвечай на вопрос! — Через звук бьющегося в ушах пульса услышала она злобный окрик, резко обернулась к судьям. Табурет качнулся под ней. Три мерзкие рожи. Вскочить на стол, вцепиться в горло сидящему в центре Ушакову… Нет лучше — пальцами в глаза, пусть нестриженные обломавшиеся ногти вонзятся в гадкую, студнеобразную массу, а зубами в нос, в пергаментную щеку. Разорвать. Загрызть…

— Я долго буду ждать?! — произнесла рожа.

— Что вы хотите знать? — глухо отозвалась Наталья, глядя исподлобья.

— Что ты можешь добавить к своим прежним показаниям?

— Ничего. Все, что было, обо всем рассказала… — она была напряжена, как будто одеревенела.

— Так, давай по пунктам: кто еще, помимо названных лиц, бывал в вашей компании? — глядя в опросный лист, спросил Ушаков.

— Больше никто.

— Катерина Черкасская, Марья Наумова, Салтыкова Прасковья?

— Они не в компании… Изредка заезжали, но по знакомству… Никаких… — осторожно подбирая слова отвечала Лопухина, но ее перебил визгливый выкрик Трубецкого:

— А сынок твой говорит, что бывали они у тебя завсегда! Может он врет? Так мы переспросим! — с явной издевкой спросил он и мотнул головой в сторону Ивана.