Гроза

Степан отпер один из ящиков, извлек оттуда ларец с перепиской.

— Степан Васильевич, чего изволите с дороги: откушать или баньку? — с учтивой улыбкой переступил порог управляющий.

— Вон поди, — безгневно, вроде бы, между прочим, ответил князь, едва взглянув через плечо.

— А чего случилось-то? — Приподняв руки ладонями кверху, лакей сделал пару шагов вперед, но князь посуровевшим голосом остановил.

— Тебе что, неясно?

— Так ить… — пожал мужик плечами и вышел, скребя в лысоватом затылке.

Степан Васильевич присел на мягкий стул с высокой спинкой и широкими подлокотниками и принялся пересматривать письма. Письма от Наташи (писанные рукою его, Степана, брата), от Разумовского, от Воронцова, от Ивана Лестока, от маркиза де Ботта, несколько писем казненного Анной I Волынского, письмо покойного государя Петра II, писанное совсем детским почерком, от московских соседей Аргамакова и Путятина, от английского посланника Функа, с которым приятельские отношения завязались еще в бытность послом в Англии. Степан Васильевич пересматривал их и раскладывал их на две стопки, одну следовало сжечь, а другую оставить, чтоб полное отсутствие переписки не вызвало бы лишних подозрений. В стопку, подлежащую уничтожению, попали письма Ботты, в них он вскользь жаловался на невнимательность нынешних политиков к отношениям между их странами, на медлительность Елизаветы в рассмотрении требующих безотлагательного решения вопросов. Превратно могли истолковать и некоторые письма Натальи — сетовала, хоть и косвенно, на неприязнь и притеснения со стороны императрицы. Раздумывал Степан над тем, что сделать с корреспонденцией от Артемия Волынского. Его казнила Анна Иоанновна, которую теперешняя императрица имеет все основания ненавидеть, и в хранении писем врага своей обидчицы Елизавета не должна бы усмотреть ничего преступного. Но есть в тех бумагах размышления Артемия Петровича об устройстве государства, коим он с увлечением предавался по указанию самой же Анны Иоанновны. Однако монархи — люди не предсказуемые. Шепнул тогда Бирон Анне, что неспроста такое рвение Волынского, не иначе как задумал все свои изыскания самолично в управлении Россией испробовать, самому, то бишь, государем стать, и скатилась на эшафот дни и ночи думавшая о благополучии своей родины голова. Елизавета в решениях также нечасто к разуму обращалась, станется и с нее принять такую переписку за намерение к свержению власти. Значения такой мелочи, что писано это пять лет назад, могут и не придать. Отправились письма Волынского в стопку, предназначенную огню. Жаль, конечно, мысли там интересные, оригинальные, да что уж теперь. Свои записи тоже придется уничтожить… Государь Петр II приглашал на охоту в честь своего дня ангела, любил юный царь троюродного деда и тетушку свою Елизавету тоже любил — это можно оставить. Переписка с Функом — переписка двух дипломатов — богата двусмыслицами и недомолвками, крутить их можно… Сжечь. В переписке с Разумовским, Воронцовым, Иваном Лестоком ничего подозрительного, да и в фаворе они у нынешнего правительства. Это вернется в ларец. Письма Аргамакова, Путятина, Камынина содержат только сплетни местного масштаба, да жалобы на скуку в жизни человека — пожалуй, состава преступления в них даже при крайнем желании, не сложишь. Отсортированную корреспонденцию князь сложил в ларец, убрал в тот же ящик, откуда вытащил, запер. Из нижнего ящика достал колокольчик, позвонил, велел прислуге растопить небольшую печурку в углу возле окна. Ее труба выходила через стену дома.

В то время, как письма вспыхнули на прощание желтым пламенем, Степан, достав из второго запирающегося ящика дневник, задумчиво его перелистывал. Содержались в нем, наряду с описаниями особо важных душе событий и переживаний, размышления о смысле жизни человека вообще и о своей лично, о любви в ее противоречивости, многообразии проявлений и неизменной ценности, соображения насчет устройства мира и государства в виде оспаривания идей одних философов древности и современности и согласия с другими. Доверял он бумаге и свои предположения относительно перспектив истории. Опасная, очень опасная вещь, даже, закопав ее в лесу, спокойным не будешь. В сложившихся обстоятельствах это неоправданный риск, недопустимый. Жизнь все же важнее размышлений, особенно, если это не только твоя жизнь. Огонь жадно поглощалл желтоватую бумагу дневника в кожаном переплете, а Степан Васильевич думал, что нужно не забыть выгрести потом металлическими скобы из пепла.

В том же ящике лежала еще одна похожая книжица. Только размышления в ней не о духовном, а о материальном — чертежи разных замысловатых механизмов: копии чужих и свои собственные разработки, в основном для кораблей, но кое-что и для дома. Некоторые из них он воплотил, как, например, водопровод с механическим насосом в московском имении. Людям стало проще — отпала нужда бегать с ведрами, достаточно одному у реки качать, а другому дома подставлять посуду. Подъемный механизм, позволяющий на специальной площадке доставлять человека с первого на второй этаж, особенно понравился Наталье. В последнее время занимала Степана конструкция теплового двигателя для лодки, в котором выходящий горячий воздух вращал бы шкив, соединенный с лопастями, заменяющими весла. Вдохновила его на такие изыскания прочитанная еще в Англии работа Севери «Друг рудокопа», в которой описывалась машина, отводящая воду из шахт за счет теплоты. Чертеж почти готов, но даст ли судьба шанс изготовить по нему такую самоходную лодку? В любом случае хорошо, что записывал Степан это не в дневник, а отдельно. Эти записи отправились в ящик.

Покончив с самыми компрометирующими бумагами, принялся Степан Васильевич за свою долго и усердно собираемую библиотеку. Некоторые книги, конечно, достались от родителей, но таких немного. В основном же все нашел и приобрел он сам. Что-то скопировано. Не князем лично, а обученными грамоте дворовыми людьми, но проверялось тщательно им самим. Не по злой ли иронии самые любимые, самые важные книги оказывались и самыми опасными? Например, произведения Вольтера: трагедия «Альзира» и поэмы «Светский человек», «Послание к Урании». Ради них Степан недурно выучил французский — близки были взгляды философа, провозглашавшего ценность и свободу человека. Но увы…

Другие «непростительные» творения: «Утопия» Томаса Мора и «Этика» Спинозы, и некоторые работы Декарта, Бэкона, Локка, Лейбница… других философов Возрождения и Нового времени. Все эти книги совершенно не представлялось возможности купить в России. Часть из них он приобрел в Англии, часть заказывал друзьям из-за границы, и ждал иногда по году. И со всеми этими бесценными сокровищами приходилось проститься.

Пальцы скользили по кожаным переплетам, касались истертого старого тома с трудно уже различимой арабской вязью. Эта книга единственная в его библиотеке пришла не с запада, а с востока. Привезена им из Персидского дипломатического похода. Рубаи Омара Хайяма когда-то поразили яркостью, лаконичностью и точностью в описании жизни. Но чего доброго, узнает кто-либо из властьимущих себя в таких строках:

Я знаю этот вид напыщенных ослов:

Пусты, как барабан, а сколько громких слов!

Они рабы имён. Составь себе лишь имя,

И ползать пред тобой любой из них готов.

С другой стороны писана книга на персидском, кто ее поймет? А если и найдут переводчика, всегда можно отговориться незнанием содержания, что получил ее в подарок от хана (и это правда), а прочесть так и не удосужился.

И «Математические начала натуральной философии» Ньютона не превратишь в доказательства вины перед государством.

«Оставлю», — решает Степан Васильевич и продолжает вандальное дело: не в силах избавиться от ощущения себя как вандала отправляет в печь одну за другой много раз перечитанные книги. Бросает в огонь не раскрывая, словно боясь взглянуть «в глаза» им.

Религиозного содержания и художественные, лирические произведения особой опасности не представляли, так как имелись во многих домах, — они остались на оскудевших полках.