Страница 5 из 7
Бабушкин отец был единоличник, моя бабушка уже после войны замуж вышла также за единоличника. Мой прадед, отец моего деда – Достанко Никита Филиппович, был арестован в 1937 г., больше о нем семья ничего не знала. Его сыну, моему деду, до войны зарабатывать на жизнь позволяло наличие лошади. Как и когда они оказались записанными в колхоз, бабушка сказать не могла. Очевидно, их семьи входили в те пару процентов единоличников, которые не были коллективизированы к 1941 г., а после войны, по словам бабушки, «уже в колхоз и не заставляли». Вероятно, их просто зачислили автоматически, как проживающих на территории данного колхоза. Свое отношение к сущности колхозной жизни бабушка выражала при оценке нашего с сестрой, по ее мнению, недобросовестного труда на ее приусадебном участке следующим образом: «Попривыкали, как на колхозном».
В 1960-е гг. их деревня была признана неперспективной, и жители подлежали переселению в более крупный населенный пункт. Однако жители деревни, в их числе и мой дед, категорически отказались. Платой за это стало постоянное административное давление и периодические штрафы. Деревня Белый Слуп Любанского района, таким образом, уцелела. Выйдя на пенсию, туда вернулось поколение моих родителей, дети тех, кто жил там прежде, правда, теперь как дачники. Сейчас рядом с этой деревней Славкалий построил огромный калийный камбинат.
Мои дедушка и бабушка по отцовской линии жили в некогда шляхетском застенке Листенка (Любанский район также). Теперь в этой деревне жилых домов нет…
Эту книгу я посвящаю им – моим бабушкам и дедушкам – Достанко Надежде Захаровне и Степану Никитичу, Лобанам Марии Ивановне и Адаму Ивановичу, а также всем моим информантам и информанткам, которые мне поведали свои истории о жизни и выживании в период, который назывался «строили социализм».
1. Деревня БССР во второй половине 1930-х гг.
Согласно самой идее коллективного хозяйства при вступлении в колхоз каждый крестьянин должен был внести свой паевой взнос: весь наличный сельскохозяйственный инвентарь, хозяйственные постройки, тягловый и крупный рогатый скот, домашнюю птицу. Закономерно, что такое обобществление в условиях не добровольной, а насильственной коллективизации рассматривалось крестьянами как грабеж. Ответ крестьянства был радикальный – в 1929–1932 гг. по СССР прокатилась волна массовых выступлений крестьян против коллективизации и закрытия церквей[51]. После голода 1932–1934 гг. в документах партийного архива больше не встречаются данные о столь массовых выступлениях, однако говорить о том, что крестьяне смирились с колхозами как единственной формой возможного существования, не приходится. Переломным во всех смыслах стал 1937 г., вопрос о положении в сельском хозяйстве стал опять одним из ключевых, оказалось, что процесс коллективизации все еще далек от завершения, в стране большое количество единоличных хозяйств, которые, несмотря на налоговый пресс и всевозможные ограничения, выживают вне колхозной системы.
В начале 1937 г. в БССР было около 9,6 тыс. колхозов[52], в которые входили 680 тыс. крестьянских хозяйств. Единоличных хозяйств насчитывалось до 120 тыс. – примерно каждое пятое хозяйство (около 114 тыс. из них занимались сельским хозяйством). Притом что их удельный вес был около 20 %, по посевам он составлял меньше 5,5 %, по лошадям – чуть больше 7 %, по крупному рогатому скоту – около 4 % и т. д.[53] Примерно треть занятых в сельском хозяйстве единоличников не имела никаких средств производства, в том числе земли (в документах их характеризовали как «совершенно безнадежны»).
Несмотря на плохое обеспечение средствами производства и землей единоличники должны были платить налогов значительно больше, чем колхозники. Согласно объяснительной записке к проекту норм поставок сельскохозяйственного налога на 1936 г. средний размер налога на одно колхозное хозяйство составлял 29,7 руб., на единоличное – 185 руб.[54]
Для колхозов существовал один пакет обязательств, для отдельного колхозного двора – еще один. Кроме индивидуального налога на колхозный двор крестьяне платили так называемый культурный сбор, обязательную страховку построек, натуральные налоги (за приусадебный участок – картофелем, за корову – молоком и мясом, за овцу – шерстью; причем, согласно правилам проведения государственных закупок, введенным в 1934 г., каждый крестьянский двор (и колхозный, и единоличный) обязывался к сдаче определенного количества мяса и молока, даже если не имел ни свиней, ни коров, ни овец). Также все крестьяне должны были участвовать в государственном займе, точнее – давать свои средства государству в расчете на будущие дивиденты.
Осенью 1934 г. СНК и ЦИК СССР приняли ряд постановлений относительно налогообложения единоличников. Был установлен единовременный налог на единоличные хозяйства, ставка по которому значительно повышалась в зависимости от имеющихся средств и рыночных доходов. Местным финорганам надлежало уделить значительное внимание обложению неземледельческих доходов единоличников, особенно доходов, которые приносило наличие лошади (извоз, вспашка). Подчеркивалось, что «во всех случаях предъявленная к уплате сумма с единоличного хозяйства должна быть не менее чем на 25 % выше ставки, установленной в данном селении для колхозников»[55], т. е. независимо от реальных доходов и материального положения они должны платить больше. Также для единоличников предусматривалась значительно более жесткая штрафная политика[56].
Крестьяне должны были обязательно продать часть своего хлеба государству по так называемым «закупкам». Закупочные цены на 20–25 % были выше заготовительных, но значительно уступали базарным и коммерческим[57]. Вполне закономерно, крестьяне не хотели отдавать дополнительно хлеб дешево. Основным стимулом для успешного проведения закупок виделась система «отоваривания» – продажа для участников закупок на льготных условиях дефицитных промтоваров по государственным ценам. Соотношение цен на сельскохозяйственную и промышленную продукцию для крестьян было грабительским. Так, в 1934 г. за пуд зерна государство платило крестьянам 1 руб. 25 коп., а сапоги в государственном магазине стоили 200 руб. пара, туфли – 120 руб., калоши – 50 руб., ситец на платье – 40 руб. В случае, если крестьянин имел квитанцию о сдаче хлеба по закупке, он мог приобрести сапоги за 35 руб., что соответствовало примерно стоимости 28 пудов хлеба[58]. Однако на деле оказывалось, что наличие квитанции о сдаче хлеба или льна по закупкам приобретение товаров также не гарантировало[59].
Система налогообложения работала примерно так: центр – исходя из количества посевных площадей и предыдущих, сделанных еще до уборки хлеба, расчетов – спускал нормы заготовок на районы. Районы спускали цифры в сельсоветы и колхозы, те, в свою очередь, распределяли между колхозниками и единоличниками[60]. Между фигурирующими на бумаге плановыми цифрами и засеянными площадями была огромная разница: например, в Лепеле исходили из того, что здесь в среднем единоличник засеял 0,75 га яровыми и 0,36 озимыми, реально же было засеяно 0,32 в целом[61]; Речица получила план в 1,4 га на двор, а у единоличника земли не было[62]. Согласно сводкам, поданным по 38 районам, на 1937 г. должно было быть 69 тыс. га распаханных земель, по факту же оказалась только 21 тыс. га[63]. Несовпадение этих цифр было обусловлено тем, что еще на стадии посевной на места спускался план, который никогда не выполнялся, но наверх подавались завышенные цифры, а потом, исходя из этих завышенных цифр, и доводился план заготовок[64]. Также надо заметить, советские крестьяне никогда не собирали урожай полностью со всей засеянной земли[65].
51
В 1929 г. на территории СССР было зарегистрировано 1307 мятежей, а в 1930 г. – 13 760 выступлений, в которых участвовало 3,37 млн чел. Крестьянская война против коллективизации вынудила правительство внести коррективы в первоначальные планы и на некоторое время отступить. И. В. Сталин своей статьей «Головокружение от успехов» (Правда. 1930, 2 марта) возложил всю вину за «перегибы» во время коллективизации на местных исполнителей. Однако вместо того, чтобы успокоить волнения, статья вызвала неожиданный эффект: крестьяне, ссылаясь на эту статью («Сталин сказал, что рано еще строить колхозы»), начали массово выходить из колхозов. [Ивницкий Н. А. Голод 1932–1933 в СССР: Украина, Казахстан, Северный Кавказ, Поволжье, Центрально-Черноземная область, Западная Сибирь, Урал. М., 2009; Ивницкий Н. А. Репрессивная политика советской власти в деревне (1928–1933). М., 2000; Виола Л. Крестьянский бунт в эпоху Сталина: Коллективизация и культура крестьянского сопротивления. М., 2010].
В БССР, согласно имеющимся данным, только за три с половиной первых месяца 1930 г. произошло не менее 500 крестьянских выступлений. К сожалению, мы не имеем данных о динамике выступлений в 1931 и 1932 гг., однако многочисленные архивные документы свидетельствуют, что выступления имели место и в эти годы, а в 1932 г., когда страна стояла на пороге голода, выступления опять стали массовыми и повсеместными (Раманава І. «Жанчына вааружылісь коллямі і ідуць на нас у наступленне…». «Бабскія бунты» ў БССР у пачатку 1930-х гадоў // Arche. 2011. № 12. C. 87–99).
52
НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10917. Л. 32–33.
На 9,6 тыс. колхозов в 1937 г. было 626 комбайнов, 1439 гусеничных тракторов, 947 сеноуборочных машин, 2139 молотилок, 461 автомашина в МТС (100 из них легковые) и 589 автомобилей в колхозах, планировалось, что в этом же году будет 10 тыс. тракторов и 935 дисковых сеялок. На 1936 г. в колхозах работали 751 агроном, 488 зоотехников, 861 ветеринар, 495 землеустроителей (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10927. Л. 90).
53
Там же. Л. 32; Д. 11016. Л. 274–279.
54
Там же. Д. 11016. Л. 274–279.
55
Там же. Д. 7561. Л. 3–6.
56
Там же. Д. 11016. Л. 274–279.
57
Там же. Д. 6203. Л. 58.
58
Минский Мужик. Что я видел в советской России? Из моих личных наблюдений. М.: Common place, 2018. С. 178.
59
Вот пример, как работала эта система во время льнозаготовок: «В общей массе посевов и заготовок льна более 60 % составляют мелкие производители (в том числе и колхозы, которые имеют 3–5 га льна). Единовременная продажа льна одним сдатчикам выражается в большинстве случаев несколькими кг на сумму 1–2–4 руб. […] Нельзя принять всерьез утверждение, что дорогие товары, как пальто в 70–100 руб. или ботинки (мальчишеские) в 20 руб. или сигареты – могут являться товаром стимулирования льносдатчика […] поскольку этими товарами, полученными в количестве 2–3 предметов, колхоз не мог заинтересовать рабочих по переработке льна. […] При современных ценах на лен и розничных сельских ценах на самый дешевый ситец, даже при отоваривании на 100 %, льносдатчик сможет получить за пуд льна не более 4–4,5 метра. Между тем из того же пуда льна крестьянка ткет 25–28 метров полотна в пять раз более прочного, чем ситец» (НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 6214. Л. 128–129).
60
НАРБ. Ф. 4-п. Оп. 1. Д. 10947. Л. 76.
61
Там же. Л. 114.
62
Там же. Л. 116.
63
Там же. Д. 10919. Л. 70.
64
Там же. Л. 71.
65
Судьбы российского крестьянства / под ред. Ю. Н. Афанасьева. М., 1996. С. 306.