Бог паутины

Тинка-паутинка, как ласково поддразнивал Игнат Глебович, закончила школу с серебряной медалью и поступила в Институт иностранных языков. Мечтала переводить французских поэтов, мало известных в СССР в те годы Малларме, Жамма, Фора, Превера.

Ларионов впервые увидел ее в аэропорту по возвращении из экспедиции. Бросилась дяде на шею и повисла, подогнув ножки.

- Позволь представить тебе моего нового сотрудника, - Артемов отдал ей церемонный поклон и, легонько подтолкнув Антона, проворчал шутливо: - А эта юная особа - моя обожаемая племянница... Ты, конечно, на машине?

- А ты как думаешь, Гонт? Конечно!

- Я бы предпочел взять такси, но ничего не поделаешь, поехали, Антуан, - протянул он с прононсом.

Новенькая "Победа" цвета молочного шоколада показалась Антону верхом роскоши. Собственная машина была тогда редкостью, а уж девушка за рулем вообще нечто из ряда вон выходящее. По крайней мере, в глазах Ларионова, безнадежного дикаря-провинциала.

Когда познакомились поближе, она взялась за его перевоспитание:

- Не шо, а что, не хде, а где - звонче, звонче - ведь ты не говоришь вместо гриб - хрип? А ударение? Не чихнул, а чихнул, не позвонишь, а позвонишь. Эх ты, Галатейчик!

Они решили пожениться после защиты диплома, но не выдержали. На четвертом курсе она взяла академический и ушла в декрет.

На семейном совете мальчика решили назвать Александром, в честь Македонского. На раскопках Ольвии Антон совершил первое, пусть маленькое, открытие: нашел серебряную монету с изображением царя-полубога.

- Достойное знамение, - согласился Артемов, но как-то вяло, вынужденно. - Вообще-то столь ответственные решения не принимаются наобум, с бухты-барахты... Про святцы не говорю. Сами - нехристи. Но есть же тысячелетняя традиция! Настоящий историк обязан ее уважать. Составили бы: гороскоп: зодиак, дух планеты, ангел часа и все такое, а там бы уж и об имени подумали, вибрирующее число подсчитали по правилам гематрии...

- Ты это серьезно, Гонт? - Тина подняла удивленные глаза. - Ты же сам не веришь в эту чушь.

- Веришь - не веришь, плюнешь - поцелуешь... Не в том суть. Вся прелесть в игре. И традицию бы уважили. Ты на своего погляди! Не назвали бы Антом, глядишь, в академики бы вышел, а то еле-еле кандидатскую протащил.

- Положим, не еле-еле. Всего один черный шар, - буркнул Ларионов, пряча улыбку: Гонт, как звала Артемова Тина, был в прекрасном настроении.

- Не Ант - Антик, - она скорчила уморительную рожицу. - Античек! вытянув губы трубочкой, зацокала языком. - Угадали папочка с мамочкой. Антик - это сокровище, это античность, археология... Антик антика нашел! осенило ее вдруг.

- Ты про его тетрадрахму с профилем сына Зевса? - Артемов удовлетворенно опустил веки. - Это да, это находка.

Ему еще довелось качать внука на коленях и, видя, как он быстро растет, всякий раз удивляться.

- А ведь верно: сын Зевса, а значит, брат Геркулеса? Силач! Настоящий силач! Он еще задушит своего льва.

- Хорошо, что он успел застать Лёку, - наклонясь к Тине, шепнул Ларионов и бросил на голую крышку скользкий ком глины. Он не разрешил обшивать гроб красным и белого не хотел.

- Это не смерть, - покидая кладбище, покачала головой Тина. - Нет! Это уход. Он еще подаст нам знак. Попомни.

- Теперь мы одни на всем свете: ты, я и Лёка, - прижимаясь к ее плечу, уронил Ларионов. В последнее время он часто задумывался о смерти, а тут вдруг понял окончательно и бесповоротно, чем кончается все. Куча вязкой глины, засыпанная увядающими цветами, ленты унылого кумача и едва уловимый, мнимый скорее, запах мокрых астр. Белые с ржавчинкой лепестки дышат дождями и тлением, словно вобрали в себя всю сырость нависших туч и раскисшей кладбищенской почвы. - Осторожно, не поскользнись...

В ту ночь, после похорон, они молча лежали, оцепенев от бессонницы, переполненные муторной тоской. Только перед самым рассветом Антон ненадолго провалился в глухой, затягивающий омут. Погружаясь все глубже и глубже, он вдруг очутился в пустой незнакомой комнате перед тусклым, затянутым пропыленной паутиной зеркалом от пола и почти до самого потолка. Из сумеречной бесконечности на него глядел седой старик с впалыми невыбритыми щеками и слезящимися глазами. Он не сразу узнал себя, а узнав, ужаснулся и пробудился от собственного крика.

- Что с тобой? - устало простонала Тина, включив бра над кроватью, переделанное под электричество из керосиновой лампы с бронзовым кронштейном и фарфоровой емкостью.

- Мне приснился кошмарный сон, - с трудом разлепляя веки, он облегченно вздохнул. - Кажется, я постарел за одну ночь и вроде бы оказался в полном одиночестве. Тебя со мной не было, и я знал... Не могу точно припомнить - улетучивается при малейшем усилии... Да, я знал, что уже не увижу тебя...

- Успокойся, глупенький, я с тобой. Я всегда рядом. Понимаешь? Всегда.

Ларионов приподнялся, опершись на локоть, и потянулся к Тине. Она сидела на самом краешке, вполоборота к нему, вся залитая нежным светом голубого хрустального абажура, неожиданно молодая и тоже как будто просветленная изнутри.

И память, налитая тяжким свинцом утрат, истерзанная, непримиримая память, начала отступать, как море в отлив под бледным серпом на ущербе.

- Значит, все хорошо?

- Да, все хорошо, mon ami.

По длинному, заставленному койками коридору Антона Петровича везли на каталке в реанимационную камеру. Разболтанные колесики, с визгом подпрыгивая на протертом до дыр линолеуме, раскачивали капельницу из стороны в сторону.

"Точно фонарь на мачте терпящего бедствие корабля, - почему-то представилось Антониде. Археолог-подводник, она бывала в морских экспедициях и не раз попадала в шторм, но образ был явно книжный. - О чем я думаю, идиотка?.. Слава Богу, что рядом оказался Нисневич..."

Когда случилось резкое ухудшение, она гуляла в саду. Александр только собирался в дорогу, и профессор ожидал его, петляя вместе с ней по заросшим одуванчиками и осотом дорожкам.

- Сейчас поедем, - заверила Марго, укладывая корзинку с клубникой.

- Схожу гляну напоследок.

Набрякший кровью, широко отверстый глаз говорил сам за себя.

- Забираю к себе в Боткинскую, - заявил Нисневич, не отрываясь от пульса. - Дело дрянь.