Бог паутины

- Спасибо Матвевне. После смерти жены я и не смотрю телевизор. Все думаешь, думаешь...

- Вы родственница? - из вежливости поинтересовался Бобышкин. Мельком окинув скудную обстановку, он успел заметить в углу, возле тумбочки, свернувшийся кольцами кабель со штекером. Телевизор Маслюков наверняка пропил, оттого и не смотрел.

- Соседка ихняя, - промолвила старуха, поджав с постным видом губы. Вешнякова Анна Матвеевна. Помогаю им, значится, по такому случаю.

- Очень благородно с вашей стороны.

- Да, спасибо Матвевне, - заученно повторил Маслюков.

- Фотографии Ольги Егоровны у вас не найдется?

Прошаркав в соседнюю комнату, Егор Тимофеевич вскоре вернулся, беспомощно развел руками, затем придвинул табуретку к шифоньеру и полез на антресоли. Долго возился, роняя на пол то старую меховую шапку, то вязаный свитер, пока не отыскал коробку из-под обуви, набитую снимками. Вывалив все на стол, принялся разбирать при деятельном участии Анны Матвеевны.

- Кажись, эта - последняя? - она отделила маленькую фотографию.

- Ольга Егоровна? - на всякий случай уточнил Бобышкин, хотя сходство не вызывало сомнений: компьютерщики потрудились на совесть.

- Она самая. Кто же еще?

- На паспорт снималась?

- На удостоверение, - с затаенной гордостью объяснил Маслюков, - когда в ЦК поступала.

- В ЦК? - удивился Федор Поликарпович. - В то самое?

- Другого у нас не было, - наставительно произнес Маслюков, подшмыгивая носом.

- Центральный комитет и у профсоюзов был, впрочем, он и нынче исправно функционирует. Значит, Ольга Егоровна на Старой площади работала?

- А как же! У самого товарища Ларионова! Уважал ее, подарки дарил дорогие. К восьмому марта и так, вообще... Как-то даже наведывался, спрашивал, но я сказал, что нет ее, понимаете?

- Не совсем, Егор Тимофеевич. Он когда приходил, Ларионов? Имени-отчества, кстати, не помните?

- Как не помнить? Она только о нем и говорила: Александр Антонович да Александр Антонович... Хороший начальник был, добрый... Чего я ему мог сказать? Ничего...

- Так когда он был у вас? - продолжал допытываться Бобышкин. - Уже после того, как ушла Ольга Егоровна?

- После, после, - махнул рукой Маслюков.

- Значит, совсем недавно?

- Не, еще в прошлом годе, так примерно в апреле.

- Получается, больше года! - недоуменно развел руками Бобышкин.

- Как же так? И вы не пытались ее найти?

- Где там! Она ведь и раньше пропадала неделями... После того как их закрыли, долго устроиться не могла. Наконец к армянину в палатку определилась продавщицей. Работала с утра дотемна, без выходных, но и получала прилично. Только-только стало налаживаться, как нагрянул префект супрефект, черт их разберет, и велел палатку снести, ворюга! Образцу, вишь, не соответствует... Опять пришлось мыкаться, пока в фирму не взяли. И пошло-поехало... Нюхать начала, а потом колоться... Понимаете?

- Как не понять, Егор Тимофеевич, как не понять... Выходит, вы не видели дочь с начала прошлого года?

- Ага, с февраля.

- И ничего про нее не знали? Не искали?

- Почему не знали? Звонила. Не часто, но звонила. Интересовалась, как живем, может, надо чего... И Витька этот, дружок ее - вместе в школе учились, - приветы передавал. Он рядом, на Лесной жил, Витька.

- Жил? Уехал куда, что ли?

- Почем я знаю? Может, и уехал. Давно чтой-то его не встречал. Он ведь тоже из этих... Наркота, одним словом. Пропащее дело. Назад возврату нету. Уж лучше пить...

- Адрес знаете?

- К чему мне ихние адреса?.. Где-то напротив "Блинной".

- Фамилию хоть помните?

- Фамилию? - Маслюков потер лоб. - Вроде Дронов или Тронов?.. Погубили доченьку, сволочи, - всхлипнул он, закрывая лицо руками. - Погубили!.. И Витька ентот, и начальничек ее распрекрасный, и фирма проклятая.

- Что за фирма, Егор Тимофеевич?

- А бес ее знает!

- Что ж, спасибо и на этом. Сожалею, что вынужден был огорчить, но никуда не денешься... На днях приглашу на опознание. Вас тоже, Анна Тимофеевна.

- Понятное дело: служба. Я сама в Метрострое тридцать пять лет отгрохала... Олечку когда можно забрать?

- Я сообщу.

- Деньги на похороны, может, кто выделит? Не подскажете?

Федор Поликарпович только руками развел. У всех одни беды. Про то, как сводит концы с концами Маслюков, он и не спрашивал. Хорошо, если где подрабатывает. Пенсию-то не выслужил, да и проку от нее - одни слезы. Особливо, ежели пьешь.

- Где хоть она размещается, фирма эта? - спросил уже на выходе. - В каком месте?

- Вроде бы, в Салтыковке, - Маслюков вытер глаза рукавом побитого молью джемпера. - Не помнишь, Матвевна?

- В Салтыковке, в Салтыковке. Сам же говорил, что квартиру ей там обещали? Обманывают людей! Как те обманывали, так и эти врут прямо в глаза. Взять хоть меня, награжденного ветерана...

Терпеливо выслушав ее причитания, Бобышкин поспешил откланяться. Дойдя до конца улицы, он вышел на Лесную и сразу за трамвайной линией увидел вывеску "Блинной". Заявиться, как снег на голову, в отделение было бы несолидно. Вообразят невесть что и, как всегда, напортачат. Уважающий себя следователь по особо важным делам не нуждается в помощи участкового, когда требуется найти какого-то Дронова или Тронова. Для этого существует секретарша и телефон.

Оглядевшись, он перебежал на другую сторону и направился под мост, в метро. Перед ларьками, пестревшими заморскими этикетками, шла бойкая торговля съестным: замороженная рыба, парное мясо, жареные пирожки с капустой, огурцы, бананы, непременные семечки и картошка в мешках. Словом, чего душа пожелает: курага, креветки, отборные шампиньоны - и все прямиком с тротуара. Блеск и нищета. Такое б да в девяностом - вмиг бы порасхватали. Быстро, однако, привык народ. А радости никакой - сплошь недовольные рожи и еще носы морщат. Как сказал поэт, в развороченном бурей быте. Бездомные собаки, бомжи в отбросах копаются, из темноты туннеля заунывное пиликанье скрипки доносится - красота! Небось, юное дарование на хлеб зарабатывает. Все лучше, чем воровать. У молодых вся жизнь впереди, авось наладится, а старикам уже не подняться. Полная безнадежность в оцепенелых глазах. Так и простоит бабулька с пачками "Примы", пока однажды не свалится прямо на улице. И еще не известно, что хуже: на людях или в одиночестве, взаперти. Нагляделся Федор Поликарпович на трупы, пролежавшие в четырех-то стенах чуть ли не месяц. Пострашнее, чем дырка в черепе...