Страница 38 из 123
Путь мой лежал к мяснику. Недавнее барбекю разбудило во мне хищнические инстинкты и ностальгию. Мясо — это очень хорошо, но мне захотелось сала. Обычного белоснежного соленого сала, с чесночком. И если чеснок в наших краях редкостью не был, то сала я давно не видел. Свинина, разумеется, в Арканзасе была (да и вообще на юге была популярнее говядины), но сало я видал практически исключительно в форме бекона, причем эти извращенцы предпочитают его жарить, а я жареное сало не сильно люблю.
У мясника меня ожидал облом. Как назвать сало по-английски, я не знал, а ткнуть пальцем в предмет и попросить завернуть — не получилось. Я в прежней жизни встречался с салом уже в виде нарезанных кусками пластов, а тут ничего похожего не было, кроме того же бекона. Я попробовал объяснить, что мне надо почти такое же, но без прослоек мяса. Мясник подал мне банку с лярдом. Я еще раз попробовал объяснить, что мне нужно, мясник посовещался с коллегой из соседней лавки и меня послали к немцу-колбаснику на соседнюю улицу. Немец внимательно выслушал мои невнятные пояснения, кивнул и предположил:
— Вероятно, вам нужна слонина!
— Э?..
Я завис, пытаясь сообразить, при чем тут слоны, да и вообще, по-немецки ведь слоны не слонами называются, а элефантами, наверное, но немец удалился в погреб и вынес мне оттуда несколько кусков соленого сала: не очень толстого, но белого и весьма приятного на вкус.
— В нашей семье это называется слонина; уж не знаю почему, — рассказал мне немец. — Я кусочки в колбасу добавляю, не хотите попробовать?
Я попробовал: было очень жирно, а от колбасы я хотел не этого, поэтому сала я себе купил отдельно, выбрав кусок поаппетитнее, а колбасы взял другой, копченой, твердой до такой степени, что ее надо уже не есть, а грызть.
— А как вы используете слонину? — поинтересовался колбасник.
— Для бутербродов, — признался я. — Но хотелось бы еще и черного хлеба купить. Не посоветуете где? А то американцы называют черным хлебом совсем другое.
В самом деле, я уже однажды нарвался: это пшеничный хлеб с патокой, оказывается.
— Через квартал есть немецкая булочная, там продают и ржаной хлеб, — порекомендовал колбасник и предостерег: — Но он там не дешевый.
Я понятливо кивнул: рожь в США выращивают мало, а в наших краях вообще никогда, так что муку везут издалека.
Закупившись еще и в булочной, я собрался было вернуться домой, но от кабака, мимо которого я проезжал по Гаррисон-авеню, мне вдруг усиленно начал махать руками шапочно знакомый…
Я остановился.
— Загляните в салун, мистер Миллер, наверное, вам интересно будет.
Я прислонил велосипед к стене: вероятность угона была пока невелика, а вот сумку с продуктами угнать могли, и я прихватил ее с собой.
Как сразу стало понятно, в салуне давал концерт слепой бандурист в его американском варианте. Глаза певца были повязаны платком в веселенький цветочек, а тот остаток лица, что не был прикрыт повязкой, покрывали шрамы. На голове было конфедератское кепи, а прочая одежда уже потеряла связь с армией. В роли бандуры выступало банджо.
Еще четверть века назад увидеть, как белый играет на банджо, было практически невозможно: это был типично негритянский музыкальный инструмент, правда, и выглядел он по-африкански: тыква, палка, несколько струн. Такие архаизмы и сейчас можно увидеть в негритянском поселке за южной дорогой. Одним из американских развлечений девятнадцатого века были так называемые черные менестрели. На самом деле это были белые актеры, которые мазали себе лица черной краской и разыгрывали комические сцены из жизни негров, в основном нажимая на негритянский говор и тупость персонажей. Я побывал однажды на таком представлении, но мне не показалось смешным. Правда, я не люблю юмор такого рода. Однако вернемся к банджо. Вполне естественно, что первыми белыми, освоившими инструмент, стали менестрели, и вполне понятно, что очень скоро примитивизм банджо им надоел. Инструмент начал меняться, и вскоре оказалось, что его можно показывать не только в пародийных представлениях, но и во вполне приличном белом обществе, и чести белого человека он не порочит. А уж в войну и вовсе случилось что-то вроде моды: солдатам хочется развлечений, а тут тебе можно и в менестрелей поиграть, и просто попеть — в общем, широко распространилось банджо и среди белых.
Слепец пел одну из американских баллад про несчастную любовь. Я послушал, с некоторым недоумением оглядываясь на зазвавшего меня знакомца. Тот делал мне успокаивающие пассы: подождите, мол, сейчас будет.
Когда слепец закончил балладу, знакомец попросил:
— «К западу от Пото».
Певец кивнул и запел о том, что к западу от Миссури и Пото закона нет… что-то из жизни конокрадов и угонщиков скота, жалостливые странствия неприкаянной души, заканчивающиеся петлей или пулей.
Я так и не понял, зачем мне это слушать. Стоял, как дурак, попивал пиво и с недоумением глядел на слепца.
— Другую про Пото, — попросил знакомец.
Зачин баллады был в стиле Киплинга: «Север есть север, а юг есть юг, и вместе им не сойтись. Но к западу от Пото всякое бывает…»
Тут я чуть не подавился пивом, потому что баллада повествовала о двух героических телеграфистах, прокладывающих трассу от Техаса до Канзаса. Звали героев Джейк из Филли и Кентукки Фокс.