Туманная река 4

До Филёвского парка по полупустой Москве доехали минут за пятнадцать. Свернул я в одном месте не туда, немного задумался. И честно говоря: скандалить сегодня совсем не хотелось. Нет, высказаться, объяснится с Олегом Ефремовым, как раз наоборот потребность имелась. Но уже на подъезде предчувствия, что одними словами дело не ограничится, у меня были.

— Мужики, только без рук, — предупредил я Высоцкого с Трещаловым перед входом в зрительный зал.

— Не бзди, — коротко бросил Владимир Семёнович.

И в первые минуты, когда мы тихо присели в зрительном зале, где шёл прогон спектакля «Современника» «Голый король», всё было хорошо. Дверью мы не грохнули, стульями не брякнули. На сцене же, одевшись в нелепые костюмы, разом находилось человек двенадцать актёров разного пола. Что они играли, какие фразы произносили, у меня в голове не откладывалось. «Пьеса Шварца, в принципе, плохой быть не может, — думал я. — Эх, побыстрее бы увести отсюда мужиков. Сейчас драка совсем ни к чему!» К сожалению, спустя десять минут Высоцкий не выдержал.

— А что значит ваш голый король?! — Выкрикнул он с места. — На кого вы намекаете? На нашего уважаемого Никиту Сергеевича Хрущева? Да вас всех за подобную «звенящую пошлость» под суд отдать надо!

— По какому праву посторонние в зале?! — Нервно тряся длинными как у хирурга пальцами, ответил с режиссёрского кресла Олег Ефремов. — Убирайтесь немедленно прочь! Иначе я позову милицию!

Высоцкий и Трещалов тоже встали и угрожающе двинулись на главного режиссёра «конкурирующего» театра. Мне ничего не оставалась, как пойти следом, можно сказать — прикрыть спину. Потому что со сцены резко спустились актёры «Современника», которых было гораздо больше.

— Нужно дать им как следует! — Взвизгнул молоденький Олег Табаков. — Я их знаю!

Будущий заслуженный и перезаслуженный артист потянул свои тонкие ручки к вороту моей рубашки, порвать которую я позволить не мог. Поэтому одним движением я эти ручки крепко схватил, вторым движением тело Олега Павловича усадил на зрительское кресло.

— Слушайте вы, Матроскин! — Прошипел я. — Не влезайте, а то убьёт.

— По какому праву! По какому праву, я спрашиваю! — Ринулся на выручку товарищу ещё моложавый Евгений Евстигнеев в картонной короне.

«Мужичок жилистый, сразу видно из пролетариев», — отметил я про себя. Поэтому и Евгения Александровича пришлось одним болевым приёмом, усадит рядом с Табаковым. Не хватало, чтобы он мне в запале дал в глаз.

— Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещён! — Гаркнул я. — И ты Кваша не лезь, во-первых нос расквашу, во-вторых, если не доживешь до Барона Мюнхгаузена, я себе этого не прощу!

А в это время Высоцкий добрался до Ефремова и бросил ему в лицо скомканную газету «Правда».

— Не нравится когда «Правду» прямо в лицо тычут? — Пророкотал Владимир Семёнович. — Ты зачем, паскуда, эту гадость написал?! Катьке Фурцевой продался?

— Да я вас сейчас по щекам отхлещу! — Ефремов наконец-то сподобился хоть на какие-то решительные действия.

Однако одно дело решиться, другое дело исполнить задуманное. Одного размашистого леща, который отвесил Высоцкий, хватило, чтобы главный режиссёр грохнулся на пол между зрительских кресел.

— Брейк! Брейк! — Заорал я как рефери на боксерском ринге. — Товарищи дорогие, я попрошу без рукоприкладства! Владимир Семёнович, ну мы же договорились!

— Не сдержался, — прохрипел Высоцкий.

— Вы же сами были у нас на спектакле, зачем же было писать гадость? — Трещалов поднял клочок «Правды» и протянул его в руки Евстигнеева. — Почитай.

— Без обид мужики, — пробормотал я, уводя своих разбушевавшихся актеров.

В автобусе всех накрыл гомерический хохот. Целых пять минут мы ржали до икоты, вспоминая кто, что и как сказал.

— Слушай, а ты чего Табакова назвал Матроскиным? — Спросил меня, похохатывая Володя Трещалов.

— Матроскин — это кот полосатый из одной книжки, — ответил я, смахивая слезу. — А у Табакова голос в точности, как у кота.

— Как у кота! — С новой силой захохотал Трещалов. — Семёныч, а зачем ты Ефремову двинул? Может нам ещё в одном кино сниматься, — обратился он уже к Высоцкому.

— Да не люблю, когда мне лезут в душу, тем более, когда в неё плюют! — Пророкотал поэт. — Кстати, хорошая строчка для песни!

— Да, — согласился я. — Вот только жаль распятого Христа. Поехали уже к Кочаряну.

Я отжал педаль сцепления и надавил на газ. В наружном зеркале заднего вида я заметил милицейскую машину. И от греха, добавил скорости.

Нашу идею снять фильм-спектакль Левон Суренович принял на ура.

— Отличная идея! — Потирал руки режиссёр с «Мосфильма». — В следующем году напишем заявку, плёнки под фильм-спектакль потребуется немного…

— Как в следующем году? — Развёл руки Высоцкий. — Лёвушка побойся Бога. Крайний срок следующая неделя! Нас ведь закроют к чёртовой матери не сегодня-завтра!

— Да нет, это исключено, — махнул рукой Кочарян.

Его жена Инна внесла на подносе четыре кружечки душистого чёрного кофе. Левон взял одну и сделал маленький глоток.

— У нас на «Мосфильме» планы на год вперёд расписываются. Так что помочь ничем не смогу, — растерянно пробормотал он.

— Я сейчас позвоню куда следует, — сказал я, ругая себя за наивность. — Такое кино под новый год и после него посмотрит миллионов сто соотечественников. За такие деньги нас без всяких очередей в план всунут.

— Ну, если есть, кому позвонить, — улыбнулся Лева, — то тогда проси плёнку ГДРовскую, агфаколор. Чтобы кино получилось на века в цвете. Кстати, а спектакль то хоть стоящий?

— Во вторник вечером увидишь, — обрадовался Высоцкий.

— Народ валом валит, — поддакнул Трещалов.

— Есть идея одна, — я тоже отхлебнул кофейка. — Нам бы ещё пару актёров в сцену в бане добавить.

— Ещё? — Удивился Владимир Семёнович.

— Не ещё, а вместо, заменить нужно двоих любителей из драмкружка, — пояснил я идею. — Третий, который Никита Стрельцов, каменщик четвёртого разряда, от природы органичный, потешный. Свою маленькую роль исполнит не хуже профессионалов.