Страница 46 из 58
Лампочка висела прямо над головой Валкана, поэтому глазницы его зияли темнотой, а под носом легла похожая на усы тень. Он взял в рот сигарету.
Внимательно посмотрев на меня, Джонни вынул изо рта неприкуренную сигарету.
— Дозвонились до Лондона? — спросил он.
— Все в порядке, лучше некуда.
— Что они сказали?
— Они сказали «Всеобщее одобрение», кодовую фразу. А чего еще ты ожидал?
— Ничего, просто проверяю, — сказал Джонни.
Я укоризненно посмотрел на него.
— Джонни, может, ты знаешь что-то такое, чего не знаю я?
— Нет. Честно. Просто проверяю. Вы достали документы на имя Брума?
— Да.
— Ошибок нет?
— Отстань, — сказал я. — Документы у меня.
Джонни кивнул и пригладил волосы, потом медленно прикурил сигарету от дорогой зажигалки. Он начал пересказывать себе план, чтобы убедиться, что ничего не забыл.
— Сначала они едут в морг. Там его перенесут в грузовик. На это уйдет по крайней мере еще сорок минут. — Мы обсуждали этот план уже дюжину раз. Я кивнул. Мы молча курили, пока Джонни не бросил свой окурок на пол и не затушил его тщательно каблуком. Вокруг его ног образовался прямоугольник раздавленных сигаретных окурков, похожих на конфетти. Над головой прострекотал низко летящий вертолет наблюдавший за движением катафалка от контрольно-пропускного пункта «Чарли» до западноберлинского морга.
Когда мои глаза привыкли к темноте, я рассмотрел содержимое гаража. Там валялся полуразобранный автомобильный двигатель с оторванными трубками и проводами. Одна головка цилиндра была сдвинута и висела неприкаянно на болтах. За двигателем лежала кипа лысых покрышек и мятых канистр. Валкан то и дело смотрел на часы, наконец, чтобы ему ничего не мешало, он заткнул манжету рубашки за золотой ободок. Время от времени горестно вздыхая, он подходил к двигателю и пинал его носком своего дорогого ботинка.
— Там похороны, — сказал он. Я вопросительно посмотрел на него. — Вот что их задерживает в морге — настоящие похороны.
Я взглянул на часы и сказал:
— Никакой задержки нет. У них еще пять минут до условленного времени.
Мы стояли в тусклом свете единственной лампочки, вдруг Джонни сказал:
— Когда-то на соседней улице я сидел в тюрьме.
Я предложил ему сигарету «Галуаз», прикурил сам, дал прикурить ему и только после первой глубокой затяжки спросил:
— Когда это было?
— Весной 1943-го, — ответил Валкан.
— За что?
Джонни ухмыльнулся и, помогая себе сигаретой, перечислил:
— Я был коммунист и еврей-католик, дезертировавший из армии.
— И все? — спросил я.
Валкан криво улыбнулся.
— Уверяю вас, это было несладко. В 1943-м и героям было есть нечего, а уж заключенным... — Он затянулся сигаретным дымом, и гараж наполнился резким ароматом французского табака, он снова затянулся и застыл, как бы перенесясь в тюрьму тех лет.
Потерев два пальца левой руки, он сунул их под мышку, — так бывает, когда ударишь по пальцам молотком, хочется навсегда спрятать их в темном теплом месте и никогда не вытаскивать на свет божий.
— Места заключения, — вдруг неожиданно произнес он. — Места ненависти. — Его твердый голос, казалось, принадлежал другому человеку, из иного места и иного времени. — Там все просто. После первого ареста меня жестоко избили. — Он сделал рукой резкое, как бы вращательное движение и сунул ее мне под нос: два пальца были изуродованы. — Меня эти избиения не особенно донимали. Арестовали меня французы, которые очень хотели продемонстрировать своим немецким хозяевам, что кое-чему у них научились. Хуже этих французов никого не встречал — настоящие садисты, я не преувеличиваю, в строгом медицинском значении этого слова. Они избивали меня ради собственного сексуального удовольствия, я участвовал в их сексуальных утехах самим фактом своего избиения... вы понимаете?
— Понимаю, — сказал я.
— Мерзко, — сказал он и попытался смахнуть табачную крошку с губы, но не сумев, смачно сплюнул. Я подождал, не зная, продолжит ли он рассказ; пару минут казалось, что нет. Наконец он сказал:
— Но для меня в этом сложностей не было. Я мог понять, почему француз ненавидит немца. — Он снова замолчал, и я догадался, что он продолжает беседу молча. — Французские тюремщики были хуже, поскольку они... — Он еще раз замолк, думая о чем-то далеком и давнем. — Но когда со мной впервые жестоко обошелся немец — я имею в виду не толкнул или ударил, а умышленно и систематически истязал, — я... Это выбило меня из колеи. Вот почему коммунисты почти всегда раскалывались последними, они сохранили верность «своим», они четко знали границы того, что ненавидели.
— Большинство предрассудков направлено против групп, которые легко идентифицировать, — сказал я. — Не случайно, что меньшинства страдают только в том случае, когда у предрассудка достаточно времени, чтобы развить способность идентификации. У мексиканцев не возникает проблем в Нью-Йорке; проблемы они встречают на границе между Мексикой и США. Пакистанцев встречают как почетных гостей в американском Бирмингеме, штат Алабама. А вот в английском Бирмингеме они сталкиваются с предрассудками.
— Именно, — сказал Джонни. — После войны у коммунистов были наилучшие шансы для восстановления своей силы. Они всегда знали, что силы реакции (читай некоммунисты) — свиньи, так что их ничем удивить было нельзя. Евреи тоже были знакомы с антисемитизмом уже в течение нескольких столетий. Так что с неразрешимой загадкой сталкивались только те, кто страдал от своих — французы, которых пытали Другие французы, итальянские партизаны, которых преследовали итальянские фашисты. Вот с чем мы столкнулись. У меня больше общего с немцами, чем с любой другой нацией в мире. Я живу среди них, понимаю их так, как никогда не буду понимать вас, даже если нас сейчас скуют цепью до конца моих дней. Но я не могу войти в комнату к немцам, не подумав, нет ли среди них того, кто пытал меня? Нет ли там убийцы моих друзей? Нет ли там человека, который стоял под дверью, когда я кричал под пытками, забыв обо всем на свете? Нет ли там дочери, сестры или матери такого человека? И уж таковы особенности человеческого мышления, что чаще всего я отвечал себе утвердительно. — Он снова зло сплюнул. Потом вдруг без связи предыдущим выпалил: — А ведь они могут и подлянку сделать.
— Могут, — согласился я.
— У вас есть пистолет или нож?
— Я не думаю, что они решатся на такую подлянку, — сказал я.
— У вас есть пистолет, нож или смазка?
— Смазка есть, — сказал я. — Двести долларов однодолларовыми бумажками.
— Американцы, — произнес Джонни и подошел к старому двигателю. — Вам надо было предупредить американцев.
— А как же мы переправили его через контрольный пункт «Чарли»? — спросил я.
— Не знаю, — ответил он раздраженно и пнул ногой окурки под своими ногами, которые отлетели в дальний конец гаража.
Отвернувшись от меня, он стал копаться в старом хламе, валявшемся на верстаке. Он стучал по проржавевшим свечам и сжимал в руке пружины клапаноа На краю верстака лежала толстая овальная доска. Из нее торчало двенадцать сверл разных размеров. Джонни принялся набрасывать пружины на сверла. На доске красовался фирменный знак «Шмидты из Золингена — лучшие сверла в мире».
Он прибыл вовремя; за рулем был все тот же советский военный водитель, но машина была другая — черный закрытый грузовик. Водитель постучал в ворота, но старые дверные доски так рассохлись, что мы и сами видели, как машина подошла к воротам задним ходом. Джонни двигался быстро. Ворота распахнулись, машина въехала в гараж, остановившись впритык к верстаку. Нам удалось втроем стащить громадный гроб с машины, мы с Джонни схватили его с двух сторон спереди, а русский, упершись спиной в кабину, выталкивал его ногами. Не очень почтительно, зато быстро и эффективно. Как только гроб водрузили на верстак, русский вернулся в машину и вскоре появился с двумя большими венками, которые я видел на катафалке. Там было много лилий и хризантем, перепоясанных красной лентой со словами «Letzle grusse»[53], выведенными готическим шрифтом.
53
Прощай навсегда (нем.).