Страница 18 из 58
— Двухнедельную? — переспросил еще раз Хэллам, словно надеясь на отсрочку приговора.
— Да, сэр, — подтвердила миссис Мейнард, решительно кивнув. Он осторожно порылся в монетах, дал миссис Мейнард две полукроны и великодушно разрешил ей оставить сдачу себе.
— С вас еще один шиллинг, — сказала миссис Мейнард, — вы забыли о трех пачках печенья.
Хэллам отдал ей деньги, она ушла, а он еще долго смотрел на дверь почти в полной уверенности, что заплатил ей на прошлой неделе.
— Ради Бога, Хэллам, давайте займемся делом. Зачем мы так суетимся ради специалиста по инсектицидам?
— Не торопитесь, пожалуйста, — сказал Хэллам. — Правда ведь, удобное кресло? — Из кофейника дрезденского фарфора он разлил кофе по чашкам, которые не купишь по дешевке на Портобелло-роуд[23].
— Не настолько, чтобы сидеть здесь неделю ради пары простеньких вопросов.
— Печенье? — предложил он.
— Спасибо, не хочу, — сухо ответил я.
Хэллам сморщил нос.
— Ешьте, — сказал он, — шоколадное. — Когда Хэллам протянул руку, я заметил на его запястье золотые часы фирмы «Эйгер ле Кутр».
— Новые часы? — спросил я.
Хэллам погладил рукав над часами.
— Я долго копил деньги, чтобы купить их. Правда, красивые?
— Вы, Хэллам, человек, — я сделал паузу, внимательно глядя на него, — самого безупречного вкуса.
Его глаза сияли от удовольствия, пока он торопливо перебирал бумаги на столе. Он сказал:
— Я, право, совсем не знаю, могу ли говорить вам такие вещи — они секретные. — Вот такое было чувство юмора у Хэллама. Я кивнул и улыбнулся. — Вы знаете, этот Семица специалист по ферментам. Это вас не удивляет?
— Нет, — сказал я. — Продолжайте.
Хэллам сцепил за головой руки и закачался на своем вращающемся кресле. Когда на его лицо падал свет, я видел, что замысел природы был и не так уж дурен, как его воплощение. А теперь его желтоватая от падающего света кожа висела на скулах, словно тент палатки без растяжек.
— Вы знаете, что такое ДДТ? — спросил Хэллам.
— Просветите.
— Это одно из веществ группы, которую мы называем хлорсодержащими гидроуглеродами. Они накапливаются в почве. И в жировых тканях человека тоже. В жировых тканях вашего тела сейчас скорее всего содержится одна двадцатая грамма ДДТ.
— А это плохо?
— Может, и плохо, — сказал Хэллам, — но у многих американцев его в пять раз больше. Честно говоря, кое-кто из наших людей обеспокоен. Как бы то ни было, другая группа веществ, с которой много работал Семица, называется органофосфорными соединениями. Они в почве не накапливаются, а быстро разлагаются.
— Это хорошо, — сказал я.
— Да, — сказал Хэллам. Отпив глоток кофе, он поставил чашку на блюдце так, словно пытался посадить поврежденный вертолет.
— А как все это связано с ферментами? — спросил я.
— Хороший вопрос, — сказал Хэллам. — Это важная штука. Дело в том, что два вещества из последней группы — парафион и малафион — действуют, подавляя производство фермента, который называется холинестераза. Это и убивает насекомое. Громадное преимущество парафиона и малафиона перед ДДТ состоит в том, что до настоящего времени насекомые не смогли выработать противоядия против них, как они это сделали с ДДТ. — Он отпил глоток кофе.
— И это важно?
— Очень важно, — сказал Хэллам. — Исследования Семицы с первого взгляда не очень впечатляют, но сельское хозяйство является краеугольным камнем нашей островной культуры. — Он улыбнулся надменной фарфоровой улыбкой. — Изумрудный остров и все такое прочее. — Он бросил в рот кусочек сахара.
— Так вы для этого меня позвали? — спросил я.
— Ни в коей мере, дорогой мой. Вы сами подняли этот вопрос. — Он с хрустом разгрыз сахар.
Я кивнул. Хэллам продолжал:
— Я хотел обсудить с вами чисто политический вопрос. — Он обернул резиновым жгутом папку Семицы, подошел к шкафу и осторожно положил ее на место. — Полковник Сток. Вот о ком я хотел бы с вами поговорить. — Он громко чихнул и постучал длинным мундштуком по столу. — Вы не дадите мне еще одну французскую сигарету? Они довольно-таки... — Он подыскивал слово. — ...экзотические.
— Смотрите не привыкайте к ним, — сказал я. — Когда эта пачка кончится, вам придется их самому покупать.
Хэллам улыбнулся и прикурил сигарету.
— Сток, — сказал я.
— Ах, да, — сказал Хэллам. — Мы весьма интересуемся Стоком.
Бабуся Доулиш, подумал я. Интересно услышать это от Хэллама.
Хэллам поднял на меня глаза и вскинул костлявый палец.
— "Война есть продолжение политики"... Вы помните, что говорит нам Клаузевиц?
— Да, — сказал я. — Надо мне побеседовать с этим Клаузевицем. Что это он одно и то же все долдонит!
— Ну, ну, — сказал Хэллам, погрозив мне пальцем. Он взял со стола листок бумаги, быстро прочитал его. — Вам необходимо знать, насколько чекистам типа Стока нравится, что страна находится под полным контролем партии. И еще, не ожидается ли в течение ближайших пяти лет возвращения армии ее прежнего элитарного положения. Как вы знаете, их влияние постоянно меняется. — Хэллам потер свои прямые ладони.
— Так называемая любовь-ненависть, — заметил я.
— Очень красиво сказано, — сказал Хэллам. — Видите ли, наши политические аналитики очень любят такой тип информации. Они говорят, что, когда армия чувствует уверенность, можно ожидать перерастания холодной войны в горячую. А когда партия крепко сидит в седле, следует снижение напряженности. — Хэллам потрогал пальцами голову, словно пытался согнать муху. — Там, внизу, любят такие вещи. Он, очевидно, считал их чудаками.
— Значит, вы не верите, что Сток убежит на Запад, — сказал я.
Хэллам задрал подбородок и бросил на меня изучающий взгляд.
— Вы, конечно, все уже обдумали. Слава Богу, не полный идиот. — Он потер пальцем нос. — Так почему же вы меня принимаете за идиота? — Он переложил папки на столе. — Сток интересная фигура, настоящий большевик старого закала. Он вместе с Антоновым-Овсеенко штурмовал в 17-м Зимний дворец, вы, надеюсь, понимаете, что это означает в России.
— Это означает, что он — одноразовый герой, — сказал я.
— Это очень хорошо сказано, — заметил Хэллам. — Он вынул золотой карандаш. — Потрясающая точность. Я, пожалуй, запишу. «Одноразовый герой», очень точно о Стоке. — Он бросил в рот очередной кусочек сахара и принялся писать.
Глава 17
Конь может угрожать одновременно двум далеко отстоящим друг от друга фигурам. (Это называют «вилкой».) Если одна из фигур, попавшаяся на «вилку», король, потеря второй неизбежна.
Лондон, суббота, 12 октября
Я сдал свой пропуск дежурному министерства внутренних дел и ступил на тротуар Уайтхолла, холодный солнечный свет заливал серые камни Кенотафа. На Хосгардз-авеню и вдоль набережной Темзы стояло множество пустых туристских автобусов.
Королевские конные гвардейцы сидели молча, прижимая свои сабли и мечтая о лоске и сексе. Голубей на Трафальгарской площади окутывал сизый дымок выхлопных газов.
Заметив взмах моей руки, ко мне устремилось такси.
— "Хенекиз" на Портобелло-роуд, — сказал я.
— Портобелло-роуд? — переспросил таксист. — Это куда битники ездят?
— Вроде бы, — сказал я. Водитель опустил флажок «свободно» и быстро нырнул в поток машин. Мужчина в «мини» заорал на моего водителя: «Ты, тупой ублюдок!», я кивнул ему в знак согласия.
«Хенекиз» — это такой громадный сарай, который невозможно загадить, разлив несколько стаканов горького пива; кашемир, замша, соломенные шляпки, кожа, натуральная и искусственная, толкотня, гул голосов и самовлюбленные позы. Я купил двойное виски «Тичерс» и начал пробираться сквозь толпу.
Девица с наимоднейшей прической и научно-фантастическими грудями вытащила из большой соломенной сумки копенгагенский чайник.
— ...сказала ему, что ты старый грабитель... — говорила она длиннобородому мужчине в полотняном приталенном пиджаке. Тот отвечал:
23
Уличный рынок в Лондоне (примеч. перев.).