Жаворонок

Все это, как Жанна догадывается, в порядке вещей. Точно такое же происходит сейчас от Чукотки до Пскова. Самому надо, пальцами, как правильно говорит дядя Паша. Ее это не шокирует, у нее хватает своих проблем. И она погружается в них, будто в холодную воду. Никто, разумеется, не позволит ей оставаться простым зрителем. Деятельность Кармазанова ошеломляет, но сама по себе не может переломить ситуацию. Солдаты и заключенные – это, конечно, весьма перспективно, но еще существуют инерция и настрой рядовых избирателей. Рядовым избирателям начихать на все обещания Кармазанова, но в решающий день, то есть двадцать седьмого, голосовать будут – они. Требуется чем-то пронять эту аморфную массу. Зайчик поэтому надевает кожаное пальто с лацканами и ремешками, вешает в ухо серьгу, на грудь – значок с надписью «Я – в полете, а ты?», – отпадный слоган, ребята торчат, объясняет он Жанне, и отправляется в клубы, которых в городе целых одиннадцать штук. Его задача – привлечь на сторону «демократического кандидата» местную молодежь или хотя бы заставить ее явиться на избирательные участки. Молодежь – это его узкая специализация. У него в запасе есть непобиваемый козырь: выступление за два дня до выборов популярной российской рок-группы. Крутой будет оттяг, финишная тусовка, радостно сообщает он и оттопыривает мизинец, как это принято среди местных. Он на зависть оптимистичен и абсолютно уверен в успехе.

А Жанну после некоторых колебаний Кармазанов решает направить в район местной фабрики. Это, возможно, не самая яркая его идея: что может сказать девятнадцатилетняя пигалица, вчерашняя ученица, отработавшая после школы неполный год, да и то не в цеху, а в чистеньких управленческих помещениях, женщинам, у которых трудовой стаж больше, чем она прожила, и которые не получают зарплату с прошлого ноября? Ничего, кроме мутного раздражения, такой агитатор не вызовет. Однако у Кармазанова нет выхода. Людей не хватает, а местные функционеры не внушают ему доверия. Они уже продемонстрировали свою удручающую некомпетентность. Кстати, ничего особенного он от Жанны не ждет; девочка до сих пор проявляла себя в лишь качестве аккуратного исполнителя. Вряд ли и здесь следует рассчитывать на что-то большее. Ладно, пусть поработает, наберется опыта. И потому для него лично полнейшей неожиданностью становится то, что Аверин в своей темпераментной биографии назовет «снежным чудом», а Лариса Гарденина, вероятно, не без воздействия этого определения, – «маленькой рождественской сказкой». Задушенный сугробами город будто пробуждается от апатии. На первую встречу с Жанной в помещении Красного уголка где, кстати, вопреки всем событиям так и красуется на стене портрет вождя мирового пролетариата, приходит всего человек восемь-десять, да и то – это пенсионеры, которым нечем занять свободное время. Все, вроде бы, идет, как обычно; ничего неожиданного. Но уже на вторую встречу под тем же аляповатым портретом внезапно стекаются человек двадцать пять, причем среди них есть, как ни странно, и работающие мужчины, а на третью – с ума можно сойти! – около сорока, вплоть до недавно избранного районного депутата. Тесное помещение уже не вмещает всех жаждущих, и дядя Паша, несколько удивленно подтягивая к лысине брови, арендует на неделю вперед актовый зал Дома творчества. Правда, теперь в этом Доме размещается небольшой алкогольный заводик, и потому из подвалов, где, собственно, и находится главный разливочный цех, восходит такой густой водочный запах, что у мужчин слезятся глаза, и они непроизвольно закусывают. К счастью, запах этот нисколько не мешает собравшимся. К концу недели зал на двести мест забит полностью. Слух о грандиозном «концерте» преодолевает любые пространства, и в расцвеченном еловыми лапами вестибюле можно встретить теперь посланцев самых глухих поселков.

Даже Кармазанов через несколько дней является на ее выступление. Он уже слышал о них в скупом и сбивчивом изложении членов своей команды. Он садится в заднем ряду, отъединенный от всех аурой высокомерия, закидывает ногу на ногу, нервно сцепляет пальцы и со снисходительностью отца, вынужденного присутствовать на детском утреннике, наблюдает пустую сцену, на середине которой скрещиваются лучи боковых софитов, физически чувствует паузу, созданную ожиданием сотен пришедших сюда людей – она растет, набухает и странным нездешним звоном давит на уши – замечает, как умолкает в зале не только кашель, но любые посторонние шорохи, как успокаивают детей, как их усаживают, чтобы более не отвлекаться; он видит девочку, внезапно появляющуюся из-за складок занавеса – в лучах софитов она еще более бестелесна, чем при дневном освещении, синее платье ее, как сгусток лета среди зимы; надежда – так можно определить этот цвет, бьющий в глаза; волна хрустального пения прокатывается по залу, оно нарастает, усиливается, звенит в лепных сводах; чудны его переливы – точно от соприкосновения ангельских сфер, легок и сладок жар, бесплотно проникающий в душу; Кармазанов не сразу, видимо, понимает, что так звучит голос Жанны; а когда понимает, – вдруг выпрямляется и судорожно открывает веки, темным огнем зажигаются у него глаза, сердце начинает стучать, будто уколотое адреналином, ему не хватает воздуха, видимо, как и всем остальным, и он вдруг с испугом замечает такое, о чем раньше не подозревал – что он любит всех этих, поющих, незнакомых ему людей, они чудесны, добры, и каждый составляет с ним единое целое, они все – семья, разделяющая поровну и горе, и радости, и он может пожертвовать всем, только чтобы они были счастливы. Никогда прежде он не испытывал ничего подобного. Кармазанов встает вместе с залом, и пламя в его глазах как бы выворачивается наизнанку. В нем больше нет ни ненависти, ни презрительного высокомерия. Только любовь, только счастье, только готовность свидетельствовать об этом граду и миру. Он неслышно вздыхает – тоже одновременно со всем залом, смаргивает, по щекам его проползают легкие слезы. Он, оказывается, плачет, наверное, первый раз в своей жизни, и – что странно – он совсем не стесняется этих беспомощных слез.