Страница 10 из 13
Как ни сыт был Лыткин, даже после двух часов послеобеденного сна, но от такого угощения он не мог отказаться. Выпив рябиновой настойки, протер ладонью окладистую бороду, собрав её в кулак.
– А расскажи-ка мне, Назар Трофимович, что это у тебя с кузнецом приключилось? Говорят, помер? – Гордей Устинович украдкой посмотрел на жену Силина Акулину, которая, по словам Гликерии Устиновны, знала больше других о смерти Гаврилы. Та с испугом глянула на мужа, но, встретив его грозный взгляд, тут же скрылась за ситцевой занавеской.
– Помер, что ж поделать?.. Обпился самогоном, да и отдал Богу душу… Да один ли он такой? Вон, их, сколько на погосте-то отдыхают!.. – Силин кивнул на окно, из которого были видны кресты могил. – Да тебе-то, Гордей Устинович, что за забота о мужике? – Лыткин вдруг почувствовал, что староста внутренне напрягся, ожидая ответа на свой вопрос, но решил пока умолчать о подозрениях, высказанных своею сестрой.
– Так ведь, что за жизнь на селе без кузнеца? И сестра моя озабочена: лошадь подковать негде, не тащить же за сто верст в другое село? – услыхав тайный вздох Силина на его ответ, Лыткин точно убедился в скрытности причины смерти кузнеца.
– Да нет причин теперь для беспокойства, Гордей Устинович, переманил я молодого кузнеца из соседнего села, там, видишь ли, отец с сыном работали, вот и согласился парень перебраться сюда. Теперь только избу ему надо будет поставить, он недавно женился, – болтая обо всем этом, староста, по мнению Лыткина, уводил его в сторону от разговора о смерти Гаврилы, чем вызывал лишние на себя подозрения. Только вот в чем была причина этой скрытности?
Отобедав, Гордей Устинович поднялся:
– Ну, разреши, Назар Трофимович, откланяться! Премного благодарен за угощения! – он повернулся, было, к двери, но тут взгляд его упал на комод из светлого дуба, по моде, непривычной для села, заставленный безделушками. – А ты, я вижу, жизнь поворачиваешь на столичный лад? – он кивнул на кружево, по которому расставлены были разные фигурки. Подойдя ближе, пару из них повертел в руках, а одну – птицу – даже царапнул ногтем. – Ишь ты, тяжелая вещица!
Силин с угрюмостью во взгляде наблюдал за гостем. Тот всё терялся в догадках о поведении старосты. Сам Лыткин был человеком открытым, за исключением тех моментов, когда дела касались его торговли, дабы не дать конкурентам в руки козырей. А вот, что за тайные переживания были у Силина, оставалось загадкой.
Распрощавшись с хозяином, Лыткин направился домой, решив не ломать себе головы в рассуждениях о смерти – в самом деле! – какого-то мужика, решив, что всё это вздор!
Промаявшись вечер в безделье, Гордей Устинович вдруг подумал, что можно было бы поговорить с фельдшером. Ведь вреда от беседы не будет никакого, а польза может и дать о себе знать. Крикнув сестриного кучера с крыльца, дал ему задание сходить за эскулапом, вроде для консультации по поводу непонятных болей у себя в животе, чем весьма встревожил свою супругу. Едва успокоив её, он поспешил навстречу фельдшеру, который замаячил в глубине двора, уже чуть различимый в темноте. Но это и сбило его с толку: с кучером пришла худенькая женщина неопределенного возраста, представившись женой Кузьмы Кузьмича, чем несказанно удивила Гордея Устиновича. На вид она была простовата, но разговаривала грамотно, в словах не путалась. Чувствовалось в ней гимназическое воспитание. Гордей Устинович потому, было, подумал, что она практикует вместе с мужем, но та поспешила заверить в ошибочности его выводов, сказав, что у неё есть к нему разговор, чем ещё больше заставила Лыткина недоумевать по поводу своего визита. Проводя женщину в комнату и шагая вслед за ней, он лишь пожимал плечами. Но вскоре всё стало на свои места.
Достав из небольшой холщевой сумочки пузырек с темной жидкостью, она протянула его Лыткину со словами, что это лекарство снимет неприятные ощущения в его животе, по крайней мере, до утра. Её муж до того времени просто не в состоянии осматривать не то, что пациента, но и себя не может видеть, так как пьет беспробудно, вот уж какой день!
Гордей Устинович в нетерпении ерзал в кресле, так как не понимал совершенно, чем мог быть полезен этой женщине, пока она не заговорила:
– Муж стал пить с того дня, как умер кузнец. Я подозреваю, что его так взволновало: к нему приходили сначала волостной старшина с урядником, потом староста. О чем они говорили, я не знаю, но муж расстроился необыкновенно.
– Вы уж простите меня великодушно, но я пока не понимаю степени моего участия в вашем муже, – осторожно проговорил Лыткин.
– Я уж, батюшка, понимаю ваше недоумение, но нашла я у своего мужа в кармане смятую бумагу, это был акт по осмотру тела кузнеца. Там написано, что он выпил отравленный самогон. Но если эта бумага у него в кармане, значит, волостному старшине и уряднику он отдал другую. – Она замолчала, вытирая краем платочка воспаленные глаза. – Мой муж болезненно честен, именно, потому я подозреваю в нем этот душевный излом – ему пришлось подписывать фальшивый документ. А если это было не просто отравление, а убийство?.. Он не сможет долго молчать!.. Вы человек влиятельный, у вас найдутся знакомые в жандармерии и суде? Я думаю, что этот акт – настоящий – надо передать кому-то из них. Пусть мужа моего как-то накажут, но лишь это сможет вернуть ему его честное имя, которым он дорожит! Прошу вас, помогите! – женщина молитвенно сложила ладони под подбородком.
Лыткин, поморщившись, вдохнул:
– Вы ставите меня в не очень ловкое положение, предлагая роль почтальона в несколько сомнительном предприятии, но… – он задумался. – Хорошо, я скажу вам фамилию, вы напишите её на конверте, запечатаете, а уж я брошу в почтовый ящик городской жандармской управы. Таким образом, оно попадет в нужные руки. Я же со своей стороны каким-нибудь боком узнаю о результате. Так вас устроит? – говоря это, Гордей Устинович внутренне страдал от авантюрности дела, предложенного ему этой женщиной. Самого фельдшера он не знал, и мог предполагать, что всё не так, как говорит его жена. Но слово было сказано, его следовало держать.
Уложив подписанный конверт во внутренний карман сюртука, Лыткин проводил женщину, заверив в том, что обещанное будет исполнено.
Утром за завтраком Гордей Устинович был задумчив, чем в очередной раз обеспокоил Домну Кузьминишну. Спрашивать о поздней гостье она не решалась, так как знала, что муж не станет без особой причины объясняться в своих поступках. А если молчал, значит, так и должно.
Гликерия же Устиновна, напротив, не видела ничего странного в том, что вместо самого фельдшера явилась его жена, так как о неприятном состоянии Кузьмы Кузьмича уже была извещена своими товарками. А узнав, что брат больше не испытывает нездоровых ощущений в своем организме, взялась с новой силой потчевать гостя «здоровой» пищей.
Разговор у женщин живо касался всего происходящего на селе. Обсудили гулящего волостного старшину, который мало того, что ходил к сельской вдовушке, так ещё и жену свою поколачивал, вымещая на ней недовольство поведением любовницы, которая не гнушалась принять и другого в отсутствии вышеназванного любовника.
– И дела-то свои забросил, лысый черт! – поругивалась Гликерия Устиновна, при этом, не забывая повернуться к образам и обнести лоб крестом. – И что ж ему за дело до покойного Гаврилки-кузнеца!.. Тут бы со своей кралей ему разобраться! Вот и прошлый год, когда археолога убили в лесу, по дороге в город, и ограбили, не пошевелился! С урядником лишь накушался водки да орал песни. А ведь говорили, что с соседней волости набегали худые люди и баловали в наших лесах. Тогда же и Федьку-хромого ограбили! А у Лёньки Рябого корову свели со двора и хлев сожгли!
– А что ж, так никого и не поймали?! – удивился Гордей Устинович, отошедши от своих дум. – А в газетах что-то смутно было такое прописано, вроде бы, одного-двух отловили.
– Что ж с того! Награбленного так и не нашли! А шептали тогда, что археолог-то этот отыскал «гирелу»! – понизив голос до шепота, сказала Гликерия Устиновна.