Страница 3 из 14
Юде нравилась Дарья. В былые времена он не прошёл бы мимо, но сейчас его волновала судьба Дины и сыновей. Немцы убивают евреев? Всех? Как может такое быть? А литовцы? Тоже? Но ведь так хорошо было в Литве, так спокойно, а сколько знакомых было у него среди литовцев. И что – в один день всё переменилось? Возможно ли это?
И всё же сердце болело, не проходила тоска, и с каждым днём усиливалась тревога. А тут рядом – молодая вдова. Может, надо развеять грусть? И ему, и ей легче будет. Юда не сомневался, что и Дарья хочет того же. Конечно, он старше, но не в отцы же ей годится. Юда понимал, что может рассчитывать лишь на мимолётное приключение, что скоро ему придётся покинуть Дарьину избу, но ведь не могут же они просто так разойтись!
– Завтра придёт дрезина, – сказала Дарья. – Отправлю тебя в Илецк. Ну а там мой свёкор встретит, расскажет, как и что надо делать.
Айзексон понял, что другой возможности не будет.
– Спасибо тебе, – начал он. – Ты меня спасла. И что теперь? Попрощаемся – и в разные стороны? А я тебя запомнить хочу. Всю. Твои губы, твои руки, твои движения. Я бы тебе и больше сказал, но русских слов не хватает, – и Юда попытался обнять Дарью.
Как он и предполагал, сопротивления не последовало. Дарья позволяла себя целовать, и Юда чувствовал, как она вздрагивает. Он знал эту женскую дрожь и становился всё более настойчив. Вдруг Дарья, словно опомнившись, оттолкнула его.
– Не надо, Юда! Отойди. Сядь.
Озадаченный Юда сел за стол. Он ожидал другого. Дарья присела напротив, но заговорила не сразу:
– Думаешь, я каменная? Думаешь, мне не нужно? Ещё как нужно! Да не выйдет у нас с тобой ничего. Тебе-то что? Ты сегодня здесь, завтра – там… А я что, по-твоему, делать должна?
– А если вернусь? Я слышал ещё до тифа, что поляки на русский фронт не хотят. Они к англичанам перейти хотят, в Персию. И пусть уходят. А я обратно поеду. К тебе. Скажу, где надо: не хочу в Персию, в Россию хочу.
– Дезертировать собираешься?
Юда уже слышал это слово и энергично замотал головой.
– Нет, Даша, нет! Какой дезертир? Польская армия русским не подчиняется. Польскому правительству подчиняется, а полякам евреи… Как это по-русски?.. А, вспомнил! Ну, как заноза. Будут рады избавиться. Можем в Илецк твой поехать. Или, как его, в Чкалов, – выговорил он с трудом. – Я в делах понимаю. Придумаю, как нам прожить. Тяжёлое время сейчас, но я ловкий…
– Вот как? Уже всё решил? Действительно ловкий! Значит, хочешь войну пересидеть за бабьей спиной? А русские парни пусть за тебя воюют?!
Юда замолчал. Он не ожидал таких слов. Тем более что у него никакого заранее подготовленного решения не было. Мысль остаться с Дарьей возникла внезапно, и он не понимал, как эта мысль не пришла к нему раньше. Почему он об этом не подумал? С армией Андерса у него одна дорога – на фронт. Не на русский, так на другой. А он, Юда, на войну не спешит. Не его эта война. И надо же: Дарья сразу раскусила то, что завертелось у него в голове. А если не возвращаться к Андерсу? Прямо в этом Илецке и остаться? Шансов, может, и немного, но попробовать надо.
Дарья первой нарушила молчание:
– Не сердись. Ты, как видно, человек неплохой, да и нация твоя непьющая. Не то что наши мужики, да только нет их сейчас. На войне они, за Россию стоят. А кто за неё стоять будет? Ты, что ль? И правда: какой из тебя солдат? На фронт попадёшь – сразу убьют. А знаешь, – приблизила лицо Дарья, и Юда почувствовал её дыхание, – может, и сошлась бы я с тобой. Подружка у меня была до замужества. А я не хотела такого, который пить будет да кулаками махать. Хотела спокойного, доброго. Так она всё смеялась. «Ты, – говорит, – еврейчика найди. Они все тихие, как ягнята». А я и подумала: может, правда? Ну и что, что еврей? Зато не обидит. Только где в нашей степи евреи? А потом мне Федя подвернулся. Он пить не мог, его от водки мутило. Смеялись над ним, а я решила: вот моя судьба. И не ошиблась. Душа в душу жили. Не то что пальцем не тронул – слова обидного не сказал. Вот почему забыть его не могу. В сердце он у меня, не перейти через это. Может, позже когда, а сейчас… Ведь и двух месяцев не прошло с похоронки той. Ты уж прости. Наговорила я тут всякого… Давай ложись, а я пока тебе в дорогу кой-чего соберу.
На следующий день Юда трясся на ветру в продуваемой со всех сторон дрезине, кутаясь в тулуп покойного Фёдора и ощущая на губах прощальный поцелуй Дарьи. Будь у них время, не устояла бы Дарья, не выдержала бы одна. Если удастся зацепиться в Илецке, шансы возрастут. Но ведь он не знает, что с его семьёй! Если Дина и дети живы, то зачем ему Дарья? Отсидеться, пока война, и сбежать? Нет, так нельзя. Дарья его выходила, с того света вытащила и достойна лучшего. Значит, надо пожелать ей счастья. Правильно она сделала, что его отшила. Литовский еврей и русская степнячка, или как там, казачка – не самая подходящая пара. Разве мог бы он, чужой, привыкнуть к её исконной среде? Или они к нему? А в Литве ей что делать? Нет, надо немедленно выбросить всё из головы. Юда занервничал: с минуты на минуту должен появиться занесённый снегом, как вся эта бесконечная степь, Илецк, и от того, как там колесо повернётся, зависит его дальнейшая судьба.
Как и обещала Дарья, её свёкор встретил Юду на станции. Не дав раскрыть ему рта и оставив ждать в станционном зале, старик забрал документы и пропал. Станция была узловой, и в переполненном помещении Юда отчаялся найти место не только на скамье, но и на полу, хотя на мокрый и грязный пол он всё равно бы не сел. Так он и стоял, смутно догадываясь, что остаться в городе не удастся и придётся ехать дальше, в неведомый Янгиюль, куда занесла нелёгкая польскую армию Андерса. Прошёл час, Юда изнемогал, но должна была пройти ещё целая вечность, пока Дарьин свёкор появился снова, неожиданно выскочив из какой-то боковой двери.
– Ну, мил человек, вот тебе документ со всеми печатями – и поезжай-ка ты с Богом своею дорогой. Знаю, что ты на Дашку пялился, да не по тебе кобылка. А ты хорош: решил, значит, воспользоваться…
– Зачем вы так? Она не маленькая. Дайте ей самой выбирать.
– Выбирать? Кого выбирать? Такого, как ты, приблудного? Смотри, ежели что! У меня сын в НКВД. Держи свою бумагу, а про Дарью забудь. Не смотри, что вдова. Месяц как похоронку получила, ещё слёз не выплакала. Сирота она, и я ей за отца. В обиду не дам! – повысив голос, заявил свёкор, хотя вокруг были люди. – Заруби на длинном своём носу, что ты ей не пара!
В армии Андерса, куда Юда вынужден был вернуться, царили антисоветские настроения. Сам Владислав Андерс был боевым генералом и польским патриотом, но ни он, ни его офицеры не хотели сражаться на стороне коммунистов. Даже с захватившими Польшу нацистами. Прозондировав почву, Юда убедился, что его предположения верны. Одним евреем больше, одним меньше – полякам было всё равно, но лучше, если меньше. Они не прочь были демобилизовать Юду, но что скажет советская сторона? Юда хорошо помнил, что попал в польскую армию по специальной амнистии, и не хотел снова оказаться в лагере.
Помогли врачи. После перенесённых болезней Юда мало подходил для военной службы. Его комиссовали, и он уже собирал вещи, когда к нему подошёл Менахем Бегин. Этот нервный молодой человек из Брест-Литовска, руководитель польского «Бейтара», пользовался непререкаемым авторитетом среди евреев армии Андерса. Бегин был в том же лагере, что Юда – на Печоре. Там они и познакомились. Менахем не стал заходить с тыла. Сухо поздоровавшись, он словно наотмашь ударил Юду:
– Убегаешь, Юда?
– С какой стати я должен воевать за поляков? – перешёл в контратаку Юда. – Польская армия нужна была, чтобы вырваться из лагеря. Теперь я свободен. Меня комиссовали.
– За поляков воевать? – переспросил Бегин. – Может, и не должен. А за евреев?
– Я в эти разговоры о массовых убийствах не верю. Такого просто не может быть. Я немцев знаю, вёл с ними дела. В тридцать шестом году…
– Значит, ты – последний, кто остаётся при своём мнении, – перебил Юду Бегин. – А мы тут уже оплакали наших близких. И вот ещё что – это уже не секрет: польская армия из России уходит. И знаешь, куда? А вот это уже секрет, но тебе сообщу: в Палестину.