Страница 87 из 91
Под ноги выкатилась кастрюля с бело-розовым фаршем. Де Толль рассеянно отпихнул ее в сторону. Запахло сурими, сделанной из натуральнейшего крабового мяса.
Белая дорожка фарша вела за угол. Искать следовало там. Инспектор отправился по мокрому следу. Велька двинулся за ним, держа пистолет на изготовку.
– …у меня самка с сердцем, а ты кидаешь первого кровью, – летело им вслед. – Ну, не идиот ли?! Конечно, обидели тебя, как щукальмар головастика!
След нырнул под занавесь, изображавшую асуров-колонизаторов, ведущих на рынок двуруких рабов. Инспектор осторожно отвел ткань в сторону.
В лицо ему по-новогоднему ярко пахнуло корицей и мускатным орехом. У дальней стены китайской резной башенкой белел гигантский торт. И какой! Торт тортов, Грааль кондитерского искусства – в рост асура, весь сияющий глазурью и шоколадом.
Рядом стоял разделочный стол. Обрубки увядшего сельдерея валялись на полу, пачкая грязной ботвой кремовые бастионы. За столом Джончег Сильва резал салат. Ножи бешено мелькали в четырех руках, стук металла о разделочную доску сливался в дивную мелодию, подобную тем, какими обожал завершать фильмы Китано.
Оливково-пыльные пряди водорослей, шахматный рис, украшенный черными полями маслин, арбузная мякоть помидоров… Салат Джончега выглядел таким свежим, какими салаты бывают лишь на стереографиях – и то, если оформитель догадается заменить сметану пеной для бритья, а цыпленка выкрасить в золотисто-коричневый цвет из баллончика.
При виде этой картины Де Толль несколько подрастерялся:
– Ты? – только и сумел вымолвить он.
– А, человек… – Джончег мельком глянул на инспектора и вновь вернулся к салату. – Прости, не помню, как тебя зовут. Имена людей, которыми не пользуешься, выветриваются из памяти.
– Я – инспектор де Толль. А ты – мертвец Джончег.
– В каком-то смысле да. Ваш друг атаковал меня с такой яростью, что я усомнился в правильности своего пути.
– И потому убил его чужими руками?
Перестук ножей чуть изменил темп. Асур ссыпал в миску нарезанный латук и придвинул к себе зеленое поленце порея.
– Мы, асуры, знаем три дороги к счастью. Путь бабочки – это путь благих случайностей. Муравей живет законами муравейника, даже если это ведет к его гибели. И лишь стрекоза неустанно следует за своим предназначением.
– И в чем же твое назначение?
– В том, чтобы привести в мир первого кровью.
Ножи замелькали быстро-быстро. Стебель латука расплылся нежно-зеленым облачком.
– Жизнь одного головастика, – продолжал повар, – твоя жизнь, моя… все ничто перед величием первого кровью. Вот его. – Джончег указал за спину де Толля.
Инспектор обернулся.
Руки асура взметнулись, выбрасывая ножи.
Одновременно с этим подбросило ствол пистолета в Велькиной руке. Очередь перебила клинки, расшвыряв их в стороны.
– Негодяй! – выкрикнул инспектор, вскидывая к плечу планарник. – Сдохни, гад!
Там, где проходила абстрактная линия – лезвие меча, – мир чуть-чуть искажался. Меч тронул свисавшую с потолка птицу-оригами. На пол посыпались разноцветные обрезки бумаги.
– Хей! – грозно выкрикнул Джончег. – И-и-ию!
Перемахнув через стол, он пнул де Толля обеими ногами в грудь. Инспектор отлетел к двери, словно гайка из неисправного миксера.
Раздвижные плиты в стенах поехали в стороны. Из тайников выпрыгивали асуры с автоматами.
– Он мой! Клянусь богомолом, он мой!!
Джончег превратился в вихрь. Руки его с немыслимой быстротой хватали с полок шкафов кастрюли и метали в инспектора. Де Толль увернулся от первой, взлетел по стене (сальто! волна! рандат!) и взмахнул клинком, рубя кастрюли с бешеной скоростью.
Лезвие расплылось веером.
Струя кастрюль взорвалась титановой крошкой.
Шрапнель осколков с визгом наполнила комнату. Один из подручных Сильвы упал на колени; щеку его расчертило пустотой. Миг – ревучая пустота унесла часть головы, плечо, ствол плазмогана. Другой стоял, тупо сжимая автомат. Рукава его вдруг неряшливо взлохматились, и отрезанная кисть шлепнула в стену.
Кровь толчками вылетала из культей. Раздерганные рукава комбеза украсились царскими рубинами, и Вельку затошнило. Де Толль молотил и молотил мечом, перебивая летящие в него кастрюли. Оставшиеся в живых бойцы попрятались в стены.
Визг и вой стихли так же внезапно, как и начались. Асур застыл в позе заправского сумоиста. Владислав Борисович вытянулся в струнку, высоко подняв левое колено и вывернув руки в изящное полукольцо.[39]
На висках инспектора застыли крупные капли пота.
– А ты крепче, чем я думал, двурукий. – Асур медленно поднял руки над головой. – Посмотрим, как ты справишься вот с этим.
Хищной сталью блеснула в его пальцах шумовка.
Колено Владислава Борисовича дрогнуло, отозвавшись револьверным треском. Со стоном инспектор опустил на пол вторую ногу.
– Как же ты рискнул выступить против меня? – поинтересовался Джончег с удивлением. – Ты! Старик!
– У нас героем может быть любой. Даже кабинетный работник.
С кошачьей мягкостью бойцы двинулись в обход друг друга. Глядя на них, Велька забыл, что не крионож в руках асура, не гравискалка, но обычная шумовка. Умение асуров любую, даже самую обыденную вещь превращать в оружие заслуживало легенд.
Человеку этого не дано.
Ибо воистину.
– Частенько ты становился у меня на пути… Хей!
Сталь выжгла в Велькиных глазах огненную дорожку. Удара он не видел, но де Толль схватился за бок.
– Это тебе Майя на вокзале…
Асур перекинул шумовку в левую нижнюю руку. Морщась от боли, инспектор контратаковал, но потерял контроль над планарником. Лезвие исчезло.
– Это, – шумовка зацепила подбородок, оставив красную борозду, – генерал в Кларовых Варах.
Удары сыпались один за одним:
– Самка-головастик с мольбертом! Губернатор! Черная метка! Слежка! Сигареты «Друг»!
– Позвольте… Какие сигареты?..
Вместо ответа асур прыгнул, вскидывая шумовку над головой:
– То-о-о-о!
Змеиным языком плеснул планарник. Де Толль ушел в сторону, нога Джончега подвернулась, и шумовка бессильно загремела по плиткам пола.
Секунду повар стоял, по-крабьи раскинув лапы. На груди и бедре его расплывалась темная влажная полоса. Затем колени асура подогнулись, и он рухнул на пол.
«За что?!» – бился в его глазах немой вопрос.
– За антисанитарию, – объяснил де Толль. – На кухне тараканы, ножи грязные. – Он поднял один из клинков, брошенных в начале боя, и брезгливо поморщился. – А также за пропаганду азартных игр, за сокрытие налогов, за бездушие и цинизм! Запомни, гигант: кто с шумовкой к нам придет – от нее и погибнет.
Он достал батистовый платок и, став на колено, обтер лезвие планарника. Проделано это было с грациозностью танцора фламенко. Тончайшая ткань при этом осталась совершенно целой.
– Владислав Борисович! – с тревогой воскликнул Велька. – У нас минус две минуты!
– Сейчас идем, мой друг. – Он повернулся к асуру: – Джончег, у тебя есть шанс остаться в живых. Скажи, где вы прячете кабину гравилуча?
– Ты думаешь, я отвечу тебе, человек? Я презираю тебя!
– Сильва, сейчас у тебя нет одной ноги. Это не страшно: заменишь ее протезом и будешь скакать на деревяшке, возясь у плиты на каком-нибудь занюханном пиратском бриге. Однако если ты лишишься двух рук, презирать станут тебя.
– Жаба с вами, люди. – Асур бессильно уронил голову. – Кабина в торте.
Близилось время финальной битвы. Двумя взмахами планарника де Толль снес ломоть торта, открывая крышку гравикабины.
– Останешься здесь, мой друг, – обернулся он к мальчишке. – Следи, чтобы асуры не ударили в спину.
– Ну да! – возмутился тот. – Как интересное, так все вам! А я, между прочим…
– Спорить с подружкой будешь, – сухо отозвался Владислав Борисович. – У кафешки на бульваре. Пойми, дружок, это не шутки: Джончег был опасен, а ведь он только гигант крови. Что же говорить о титаниде Утан?
39
Стойка эта называется «Официант подносит нуворишу бокал „Крымского полусухого“, и не каждый мастер меча может ее толково изобразить.