Страница 90 из 204
Венедикт Ерофеев без памяти увлёкся ею. Ему было 17 лет. Незадолго перед своей смертью в беседе с писательницей Ириной Тосунян он не сдержался и признался, что сделало его «зрячим» среди «слепых»: «...не так рано я стал, как ты говоришь, “зрячим”. Только в десятом классе. Мне было уже 16 лет. А почему — понятия не имею. И ещё более “зрячим” стал после поступления в Московский университет. Тут опрокидывающее действие оказала первая любовь (курсив мой. — А. С.). Авторы всех статей обо мне упускают самое главное — то, о чём я сейчас говорю, я говорил уже на первом курсе. И это вовсе не пустяк»19. И ещё другое воспоминание об этой женщине прозвучало в беседе с Владимиром Ломазовым: «XX съезд и моя первая женщина совпали по времени, а время было незабываемое»20.
Эта женщина поддержала его первые опыты в литературе. Увидела и сказала ему, в чём его настоящее призвание. Пространство, в котором происходило общение с ней, стало его кельей. Его интуитивные и временами появляющиеся религиозные прозрения — постоянным чувством. Пусть в моём повествовании эта женщина останется безымянной. Слишком завистлив, лицемерен и злоязычен этот мир, чтобы правильно понять и оценить, какое значительное событие произошло в жизни моего героя.
Пазл сложился. Оставалось только его растолковать. Контуры новой, будущей жизни Венедикта Ерофеева проступали нечётко. Но одно решение напрашивалось само собой: ради того, чтобы жизнь состоялась в соответствии с его дхармой, следовало сделать первый шаг — без всякого сожаления покинуть филологический факультет МГУ. Он ушёл бы намного раньше. Одно обстоятельство, однако, задерживало — отсутствие крыши над головой. А возвращаться обратно на Кольский полуостров не хотелось. Знал, что его мама Анна Андреевна расстроится: как же так, её сын — золотой медалист и вдруг оказался двоечником!
Ему следовало сжечь за собой все мосты. За неимением мостов он сжёг одну, самую тиражную в СССР книгу.
Юрий Романеев, сокурсник Венедикта Ерофеева, вспоминает, как весной 1957 года Венедикт Ерофеев вместе с немцем Лёней из ГДР прямо в комнате их общежития, уже находящегося не в Черёмушках, а на Стромынке, устроили костёр из нескольких экземпляров одной книги. Жгли известную краткую биографию Сталина, издававшуюся на русском языке при жизни вождя миллионными тиражами. В данном случае аутодафе подвергалось то же самое сочинение на итальянском языке. Их товарищ из Монголии выражал громкое недовольство по поводу неодобрительных отзывов об этой книге своих товарищей — Венедикта и Лёни, что нисколько не помешало им завершить процедуру, пришедшую из Средних веков, по уничтожению богопротивных сочинений21.
Однако не подобные дерзкие поступки привели к отчислению Венедикта Ерофеева из МГУ. Уход из лучшего высшего учебного заведения в СССР, повторяю, был прежде всего его выбором, которым он преодолел неустойчивость своего тогдашнего положения на факультете и неопределённость своего филологического будущего. Он тянул с уходом по одной причине — ещё не представлял, как сложатся его дальнейшие отношения с женщиной, о которой он постоянно думал. Он определённо знал, что ему делать дальше.
С этого поворотного «момента истины» начал резко меняться его характер, а вместе с ним у всей его жизни появился другой ритм. Подошло время осмыслить прожитое. Да настолько основательно и художественно убедительно, чтобы его чувства и мысли нашли отклик у других людей. Создавшийся кризис им был окончательно преодолён. Да и многотерпению факультетского начальства пришёл конец.
2 января 1957 года приказом проректора МГУ Ильи Саввича Галкина[257] Венедикт Ерофеев был отчислен из университета за академическую неуспеваемость и пропуски занятий без уважительных причин. Ему удаётся, однако, чуть больше месяца продержаться в общежитии на Стромынке. В конце концов его со скандалом оттуда выселили.
Глава восьмая
ИДЁШЬ ВПЕРЁД — СТРАХ НЕ БЕРЁТ
Я думаю, что в день изгнания в душе Венедикта Ерофеева звучали слова русского революционного гимна: «Отречёмся от старого мира, / Отряхнём его прах с наших ног!» Слова были старыми, а вот их смысл совершенно другой. Ведь тот новый мир, о котором пели революционеры и в котором Венедикт Ерофеев родился, был старее старого и уже оставался за его спиной. Разве что его прах он будет отряхивать со своих ног до самой смерти, а мы, ещё живущие, продолжаем делать то же самое по сегодняшний день.
Школярский энтузиазм Венедикта Ерофеева исчез, словно его никогда и не было. Теперь перед ним вместо вопроса «Что делать?» возникли два других, более сложных: «Куда податься?» и «На что жить?».
Александр Генис объясняет, почему именно Венедикту Ерофееву, а не кому-то другому, после 1991 года критики и читатели оказывают особые знаки внимания: «В советской литературе, увлечённо плутавшей в плоских реалистических схемах, Ерофеев был фигурой одинокой. Пренебрегая злобой дня, Веничка смотрит в корень: человек как место встречи всех планов бытия. Текст Ерофеева — всегда опыт напряжённого религиозного переживания. Всё его мироощущение наполнено апокалиптическим пафосом. На этих древних путях и обнаруживается новаторство Ерофеева. Оно в том, что он бесконечно архаичен: высокое и низкое у него как бы ещё не разделено, а нормы, среднего стиля нет вовсе. Поэтому все его герои безумцы. Их социальная убогость — отправная точка: отречение от мира как условие проникновения в суть вещей. <...> Во вселенной Ерофеева не существует здравого смысла, логики, тут нет закона, порядка. Если смотреть на него снаружи, он остаётся непонятным. Только включившись в поэтику Ерофеева, только перейдя на его сюрреалистический язык, только став одним из персонажей, в конце концов — соавтором, читатель может ощутить идейную напряжённость философско-религиозного диалога, который ведут его герои. Вести его им всегда помогает водка»1.
Почему помогает именно водка, объясню русской пословицей: «Пьяному море по колено», то есть водка — это средство, временно парализующее в человеке страх.
К выдающемуся индологу, философу и писателю Александру Пятигорскому я уже обращался и ещё не раз в этой книге обращусь. Страх как состояние сознания стал одной из тем его философского рассмотрения. Рассуждения учёного имеют непосредственное отношение к образу мыслей Венедикта Ерофеева.
Это я отчётливо понял, прочитав в четвёртом томе собрания сочинений Александра Пятигорского его эссе «Страх из 2009 года». Вот что он писал, в частности, о социопсихологии страха: «1930-е годы моего детства знали четыре главные страха, на всю жизнь отпечатавшиеся в моей памяти: страх голода, страх ареста, следствия и лагерей (или в лучшем случае ссылки), страх чахотки и страх войны»2.
Все эти страхи также существовали в сознании Венедикта Ерофеева и, естественно, не появились из ничего, а были рождены монументальными и грандиозными социально-экономическими преобразованиями и политическими изменениями в СССР. Они затронули большие массы людей, относящиеся к разным слоям населения. Коллективизация, раскулачивание, передвижение крестьян из деревни в крупные города, нарастающий накал борьбы с явными и мнимыми врагами внутри страны и опасность, исходящая от капиталистического окружения, — всё это требовало особых, совершенно новых подходов и решений. Наступало время, гибельное для простых и заземлённых людей. В большинстве из них отсутствовало героическое начало. Представляете, сколько надо было проявить государству рабочих и крестьян упорства и насилия, чтобы принудить обывателя к героизму, необходимому для построения в СССР социализма! Людей непонятливых или пытающихся ускользнуть от осуществления этой великой задачи ломали через колено. Затем началась война с нацистской Германией, закончившаяся нашей победой. Немало сил и времени ушло на восстановление народного хозяйства. Эта беспокойная пора, казалось бы, закончилась в середине 1950-х годов.
257
1898—1990.