Страница 130 из 204
(Прелестная формула).
Да будьте вы прокляты на пути в свой дом и на пути из дома, в лесах и на горах, со щитом и на щите, на кровати и под кроватью, в панталонах и без панталон! Горе вам, если вам, что ни день, омерзительно! Если вам, что ни день, хорошо — горе вам! (Если хорошо — четырежды горе!) В вашей грамоте и в вашей безграмотности, во всех науках ваших и во всех словесностях — будьте прокляты! На ложе любви и в залах заседаний, на толчках и за пюпитрами, после смерти и до зачатия — будьте проктиты! Да будет так. Аминь»26.
Год назад я обратился к эксперту, чтобы выяснить, наконец, какую ценность представляет для литературоведческой науки работа Венедикта Ерофеева о Василии Розанове. Меня любезно принял доктор филологических наук Александр Николаевич Николюкин, ведущий специалист по Василию Розанову, редактор его тридцатитомного собрания сочинений. Вот что я услышал от А. Н. Николюкина о возрождённом им из небытия крупном русском писателе и об эссе о нём Венедикта Ерофеева:
«Разумеется, эта работа не имеет никакого отношения к научному осмыслению трудов Василия Васильевича Розанова. Да и Венедикт Васильевич Ерофеев не исследователь чужих текстов, он писатель. И неудивительно, что он выбирает для размышления исключительно лично его задевшие фразы из двух наиболее известных розановских книг: “Уединённое” и “Опавшие листья”. К слову сказать, когда-то, давным-давно в пятидесятые годы, я сам начал узнавать Василия Васильевича Розанова именно с этих произведений. Первое впечатление было: читать интересно, а вот если что-то о нём написать и предложить напечатать, сочтут сумасшедшим. Венедикт Ерофеев ставит себя в центре повествования и обрамляет свой психологический портрет венком, сплетённым из розановских цитат. То же самое сделал Георгий Гачев[340], перевоплотившись в своём эссе в Розанова. Описал свою жизнь, включая сексуальную, а приправой к этому повествованию использовал броские высказывания Василия Васильевича».
В июле 1973 года эссе Венедикта Ерофеева было опубликовано в машинописном журнале «Вече». В этом же месяце он попадает в 31-е отделение Психиатрической клинической больницы им. П. П. Кащенко. Застолья вроде того, что описала Нина Воронель, и ещё более затяжные в московских квартирах и подмосковных дачах не прошли для него даром. Он заплатил за свою бесшабашную и весёлую жизнь первым приступом белой горячки. Николай Болдырев, сын Светланы Мельниковой, навестивший Венедикта Ерофеева в больнице, застал его не в подавленном, а в достаточно энергичном состоянии:
«Только я очнулся, как приходит главврач больницы и радостно так сообщает мне:
— Знаете, Ерофеев, как вам повезло?
— Нет, говорю, не знаю.
— А ведь на вашем месте, буквально неделю назад, умер... отец Юрия Гагарина.
— А от чего он умер? — спрашиваю я.
— Да от того же самого, — с некоторой даже гордостью заявляет мне доктор»27.
По выходе из психушки его ждала хорошая новость — первая публикация в Израиле поэмы «Москва — Петушки». Венедикт Ерофеев воспрянул духом и, долго не размышляя, отправился в Пущино, где в академгородке обитала Юлия Рунова. Лидия Любчикова, в то время жена Вадима Тихонова, вспоминала:
«Ребёнок в “Петушках” — это Валин сын, а женщина — не она. И даже буква “Ю”, я думаю, идёт от имени Юлия. Бен потом снова сошёлся с Юлией, и на какое-то время семью от него как отрезало, он о них даже не вспоминал, не говорил. У Юлии была трёхкомнатная квартира в Пущине, она постаралась его обиходить, потому что он в переездах среди своих пьяных мужиков, житья на квартирах и в гостиницах оборвался весь, даже, наверное, и мыться там было негде. И она взялась его одевать, обувать, отмывать, всячески холить и нежить. Приезжает он как-то раз к нам и портфель несёт, и оттуда он вынимает замечательные тапочки — мягкие, коричневые. Он нам тапочки показывает, усмехаясь над собой, и говорит:
— Что тапочки! У меня теперь холодильник даже есть, представляете! Первый раз в жизни у меня есть холодильник, и чего там только в этом холодильнике нет!
И весь сияет и рад по-детски.
Тихонов говорит:
— Как же так, ведь Юлия...
— А я не пью, — отвечает, — совершенно.
— Быть этого не может, — говорит Тихонов.
— Как же я могу пить, если она меня по методу Макаренко воспитывает? Она мне деньги даёт и посылает в магазин. Ну как же я могу истратить их?
Он пожил у Юли, а потом страшно чем-то отравился. Кажется, у неё где-то спирт стоял, как у биолога. И, по-моему, она стала ультиматумы ставить, чтобы он не пил. И Бенедикт снова появляется, вынимает эти тапочки и говорит: “Я в Мышлино еду”. Обмолвился о том, что в Пущине у него стала коса на камень находить. Не в силах с тапочками расстаться, он их с собой взял. Потом через некоторое время появляется и снова тапочки достаёт: “Я, — говорит, — в Пущино еду”»28.
С приездом в Мышлино у него появлялось искушение напиться до чёртиков, а попадая в Пущино, его приводил в удручённое состояние советский конформизм Юлии Руновой, о чём свидетельствует запись в блокноте: «С Р[уновой]. Она говорит: нельзя выносить сор из избы, иностранец не поймёт. Говорю: в доме повешенных не говорят о верёвке, в других говорят. Вот и я»29. Так он и кувыркался, попадая из огня да в полымя, а из полымя да в огонь.
Жить подобным образом Венедикту Ерофееву было действительно нелегко. Даже невыносимо. Как заметила Лидия Любчикова, он с «горестной нежностью» смотрел на жизнь30.
Не лучше обстояло дело с его интеллектуальным окружением.
Посудите сами, хорошо вам было бы среди тех, с кем общался Венедикт Ерофеев: «В кругу: русофилов, смогов, мистиков, сатанистов и строгих католиков»31. Не компания, а комбинированная окрошка: одновременно на мацони, квасе и пепси-коле.
Глава двадцатая
ХРЯПНЕМ, ТЯПНЕМ, ПОДДАДИМ!
Поэма «Москва — Петушки» относится к произведениям мировой классики, в которых приоритетной ценностью объявляется не величие государства, а человек с его чаяниями и потребностями. Какие эти чаяния и потребности у героя поэмы — в данном случае не столь уж важно. Главное, что он вырывается из мертвящих догм и подтверждает своё право на свободу выбора. Пусть даже во зло себе самому и своим близким. Но это же, в конце концов, его собственный выбор!
Что-то запредельное, не от мира сего присутствует в литературных персонажах Венедикта Ерофеева и в нём самом: сочетание русского бытового раздолбайства с молитвенно-созерцательной отрешённостью от всего временного и преходящего. Недаром трагическая смерть героев его произведений и его самого обретает смысл религиозной притчи о новомучениках XX века, ставших жертвами обезумевшего общества.
Михаил Яковлевич Геллер[341], историк и писатель, в послесловии к французскому переводу поэмы «Москва — Петушки», изданному в Париже в 1976 году, немногословно и содержательно представил её французскому читателю как книгу «остросатирическую и глубоко трагическую, реалистическую и фантастическую». Не сосредотачиваясь особо на религиозных мотивах поэмы, он коротко и точно определил её сюжет: «Описание поездки из Москвы в Петушки — и обратно. Описание поездки вглубь России и вглубь себя — в неизвестность»1.
Венедикт Ерофеев не был первым, кто возродил алкогольную тему в советской литературе. Она перешла в неё из произведений писателей-классиков XIX века. Но было серьёзное расхождение между тем, как пили герои русской художественной литературы раньше и как пьют сейчас. Михаил Геллер не преминул заметить кардинальные изменения в том, что издавна называется «веселие на Руси есть пити»: «Героям классической русской литературы случалось выпивать. Некоторые из них пили в тяжкую. Но это всегда было пьянство — индивидуальное, персональное. Это было пьянство — в мире трезвых. В последние десятилетия пьянство становится распространённейшей темой советской литературы, в том числе и официальной. Достаточно вспомнить рассказы Василия Шукшина, повесть Виля Липатова “Серая мышь”. Советская литература последних десятилетий — и в этом её принципиальное отличие — пишет об алкоголиках в мире алкоголиков. Становится очевидным это в книге Ерофеева»2.
340
Георгий Дмитриевич Гачев (1929—2008) — философ, культуролог, эстетик.
341
1922—1997.