Страница 104 из 204
Венедикта Ерофеева интересовали личности со скособоченной психикой, тяжёлыми заболеваниями и непростой судьбой: «Иисус — эпилептик, Флобер — эпилептик.
Мопассан — сифилитик. Достоевский — эпилептик. Ницше — прогрессивный паралитик. Гофман. Гюго и Тассо. Иудейские пророки в эпилептических припадках»2.
Из литературных персонажей больше всех остальных его привлекали герои произведений Достоевского и хитроумный идальго Дон Кихот Ламанчский Мигеля де Сервантеса Сааведры[284], а также типажи и острые психологические ситуации в драмах его любимых скандинавских писателей — норвежцев Генрика Юхана Ибсена и лауреата Нобелевской премии по литературе 1903 года Бьёрнстьерне Мартинуса Бьёрнсона. К тому же, судя по выпискам Венедикта Ерофеева, ему особенно хотелось знать во всех подробностях, как и Фёдору Михайловичу Достоевскому, что испытывает человек, находясь между жизнью и смертью или балансируя между ясным сознанием и умопомрачением.
Признаюсь, читая «Записные книжки 1961 года» Венедикта Ерофеева, я был ошеломлён. За короткий срок (четыре месяца!) столько прочитать, осознать и проанализировать — далеко не всякому опытному книгочею будет по силам! С мая по август в его блокнотах преобладают выписки из сочинений Достоевского. К ним добавляются сочинения Петра Чаадаева, Ивана Сергеевича Тургенева[285], Льва Толстого, а из зарубежных писателей — Сервантеса, Шарля Луи де Монтескьё[286], Жан Жака Руссо, Сэмюэла Тейлора Кольриджа[287], Анри Мари Бейля Стендаля[288], Джорджа Ноэла Гордона Байрона[289], Генриха Гейне[290], Чарлза Диккенса, Гюстава Флобера[291], Эмиля Золя[292]. Он делал короткие или обширные выписки из их сочинений, часто с комментариями.
Август Венедикт Ерофеев почти целиком посвятил чтению трудов великих естествоиспытателей и путешественников: француза Жоржа Луи Леклерка Бюффона (1707—1788), англичанина Чарлза Роберта Дарвина (1809—1882) и русского биолога Ильи Ильича Мечникова (1845—1916), а также философов: основоположников позитивизма и социологии — француза Югюста Конта (1798—1857), англичанина Герберта Спенсера (1820—1903) и шотландца Гютчесона из XVIII века, представителя интуитивизма и философии жизни француза Анри Луи Бергсона (1859—1941).
Особый интерес у него вызвали книги трёх современных мальтузианцев: Уильяма Фогга «Путь к спасению», «Абсолютное перенаселение», Э. Пенделла «Безудержный рост населения» и другое его сочинение в содружестве с Бэргом — «Перенаселение — путь к миру или войне?».
В часы отдыха от этих тяжких, но приятных трудов Венедикт Ерофеев перечитывал Вольтера, Блеза Паскаля, эссеистику Томаса Манна, «Разбойников» Шиллера[293], книгу англо-американского писателя, философа и теолога Томаса Пейна[294] «Век разума», письма и дневники Александра Герцена.
Блокноты и записные книжки Венедикта Ерофеева, на которых я остановлюсь, охватывают четыре месяца 1961 года. Майские выписки начинаются с цитаты из романа «Подросток» Достоевского. Думаю, это эпиграф ко всему последующему материалу. К тому же обозначающий его тогдашнее душевное состояние. Достаточно унылое. Самому Венедикту Ерофееву его описывать, по-видимому, не захотелось. Привлёк к этому классика: «Пахло пригорелым маслом, трактирными салфетками и табаком. Гадко было. Над головой моей тюкал носом о дно своей клетки безголосый соловей, мрачный и задумчивый»3.
Вторые две выписки взяты из короткой повести того же Достоевского «Кроткая», имеющей подзаголовок: «Фантастический рассказ». Не стану её пересказывать. Напомню лишь основную мысль, ради которой Достоевский написал одно из своих последних произведений: для порядочного, нравственного человека не существует любви наполовину или на четверть.
Может быть, в мае 1961 года Венедикт Ерофеев впервые осознал силой всего своего существа, что любить во всей полноте этого чувства означает для него отказ от того образа жизни, который он начал вести и который при всех его издержках был ему по нраву. В XIX веке он ушёл бы на войну и пал бы на ней смертью храбрых или постригся бы в монахи. Но, во-первых, никакая война тогда, слава богу, не шла. Во-вторых, он был военнообязанным, и перед уходом в монастырь требовалось исполнить свой воинский долг. А в-третьих, принять в его возрасте монашеский постриг в СССР вряд ли представлялось возможным. Оставалось поступать во Владимирский педагогический институт, из которого его вскорости, как он уже знал, обязательно и с треском выгонят. Он уже тогда не верил, что ему удастся создать семью, где муж и жена любят друг друга и своих детей, а дети родителей.
После всех моих рассуждений о душевном состоянии Венедикта Ерофеева того времени процитирую его выписки из повести «Кроткая»: «Косность! О, природа! Люди на земле одни — вот беда! “Есть ли в поле жив человек?” — кричит русский богатырь. Кричу и я, не богатырь, и никто не откликается. Говорят, солнце живит вселенную, взойдёт солнце и — посмотрите на него, разве оно не мертвец? Всё мертво, и всюду мертвецы. Одни только люди, а кругом них молчание, — вот земля!»; «Тут ирония, тут вышла злая ирония судьбы и природы! Мы прокляты, жизнь людей проклята вообще!.. Смелей, человек, и будь горд! Не ты виноват!»4.
То, на что я обратил внимание, непосредственно затрагивало личную жизнь Венедикта Ерофеева. В ней он, надо сказать, после создания повести «Записки психопата» практически не копался. Разве что в своих блокнотиках фиксировал те или иные происшедшие с ним события и давал короткие и нередко язвительные характеристики своим приятелям, знакомым, а иногда и самому себе. Большей частью он был захвачен глобальными вопросами, с чего я и начал эту главу.
Итак, вернусь к теме жизни и смерти человека. Ведь смертного удела, как тут ни верти, никому не удаётся избежать. Он касается всех живых существ. Венедикт Ерофеев сталкивает в своих выписках разные точки зрения великих людей на этот исходный и самоочевидный постулат земного бытия. Например, эмоционального и бескомпромиссного Достоевского и сдержанного в своих чувствах немецкого философа Артура Шопенгауэра[295].
Приведу радикальные высказывания русского писателя: «Самоубийство при потере идеи о бессмертии становится совершенною и неизбежною даже необходимостью для всякого человека, чуть-чуть поднявшегося в своём развитии над скотами»; «Я не могу быть счастлив даже и при самом высшем и непосредственном счастье любви к ближнему и любви ко мне человечества. Знаю, что завтра же всё это будет уничтожено: и я, и всё счастье это, и вся любовь, всё человечество — обратимся в ничто, в прежний хаос. А под таким условием я ни за что не могу принять никакого счастья... просто потому, что не буду и не могу быть счастлив под условием грозящего завтра нуля. Это — чувство, это непосредственное чувство, я не могу побороть его (“Приговор” из “Дневника писателя” — письмо самоубийцы.)»5.
Артур Шопенгауэр в вопросе о смерти оказался в меру наблюдательным, по-немецки прагматичным и вполне здравомыслящим мыслителем. Судя по всему, его рассуждения понравились Венедикту Ерофееву. Вот как он подошёл к этой не особенно оптимистической теме: «Никто не имеет действительного, живого убеждения в неизбежности своей смерти, ибо иначе не было бы большего различия между его настроением и настроением человека, приговорённого к смертной казни. Напротив, каждый, хотя познает такую необходимость абстрактно и теоретически, но отлагает её в сторону, как другие теоретические истины, которые, однако, на практике неприложимы, — нисколько не воспринимая их в своё живое сознание»6.
284
1547—1616.
285
1818—1883.
286
1689—1755.
287
1772—1834.
288
1783—1842.
289
1788—1824.
290
1797—1856.
291
1821—1880.
292
1840—1902.
293
Иоганн Кристоф Фридрих фон Шиллер, 1759—1805.
294
1737—1809.
295
1788—1861.