ИИ

Михал Палыч продиктовал еще одиннадцать строчек и замолчал – до того внезапно, что я спросил на свою голову:

– А дальше?

– Дальше сам.

– Опять двадцать пять! Что сам-то?

Он раздавил папиросу в пепельнице и закурил новую. Глубоко затянулся и с наслаждением выпустил целое облако ядовитого дыма.

– Так. Бери чистый лист. Пиши.

– А на компьютере, я извиняюсь, нельзя?

– Нет. Помнишь анекдот про миллион обезьян за пишущими машинками?

– Это про «Войну и мир»? Ну.

– Не нукай! Брехня это. Только от руки. Моторная функция, связь с мозгом.

– Не понял.

– Ты и не должен. Пиши. По центру – римское двадцать. С красной строки. В толпе гостей…

Передний край сиденья впивался в бедра. Кто только выпускает такие стулья? И табак Трехпалыча сегодня вонюч как сорок тысяч раздавленных клопов. Хоть плачь. Садист! Садист, палач и инквизитор! Нет, не так. И инквизитор, и палач.

Сам не знаю, зачем я записал это на листке, когда шеф в очередной раз закончил свой диктант.

– И всякий сам себе, хоть плачь, и инквизитор, и палач, – промурлыкал Михал Палыч, который оказывается, уже минуту стоял за моим плечом. – Ну вот, можешь же.

– Тра-ла-ла-ла-ла, – пробормотал я.

– Что?

– Нина Воронская – кто это?

– Долго объяснять, – поморщился шеф. – Зачем тебе?

– Это ведь она была вместо «тра-ла-ла-ла-ла»? Убейте меня, если я знаю, кто это, но там точно было «И Нины Воронской лорнет блеснул насмешливо, игриво», да? Скажите, да?

– Да, да. – Он взмахнул трехпалой лапой. – Или нет. Это же только вероятности… Ты не отвлекайся, пиши дальше.

– Что дальше? Что дальше-то? Вы этого хотите? Этого? – Я почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы жгучей и какой-то детской обиды. А может, дело было в табачном дыме. – И перестаньте пыхтеть мне в лицо, вы… вы…

Буквы подпрыгивали на месте, строчки наплывали друг на друга, но рука, как ни странно, писала. И остановилась не раньше, чем вывела внизу страницы «Как сердце бешено стучит при виде чувственных ланит», потом перевернула листок, поставила в центре римское XXV и закончила чем-то совсем уж хрестоматийным: «Ужель та самая Татьяна».

– Тихо, тихо, тихо! – пробормотал Трехпалыч и потянул у меня из-под носа листок. – Достаточно. Что там получилось?

Первым, кого я встретил, выйдя от шефа, был лаборант Сашка. Он стоял в дверном проеме и протирал какую-то колбу концом перекинутого через плечо полотенца, похожий на скучающего бармена. При виде меня – оживился, спросил участливо:

– Что, Пушкиным пытал?

– Ну!

– И докуда дошел?

– До ланит.

Кивнул одобрительно.

– До ланит – хорошо. Многие на палаче ломаются.

Я смерил его взглядом, злой как тысяча чертей.

– И что там по расписанию дальше? За звездами падающими наблюдать? Или искать ржавую иголку в Марианской впадине?

– Дальше – не знаю, – развел руками Сашка. – После Пушкина индивидуальная программа. Но скучно не будет, поверь.

– Да я уж понял.

Действительно, понял, еще в июне, когда впервые прочел на латунной табличке у входа лаконичную надпись «ИИ» и спросил у Михал Палыча, который вышел меня встретить, что она означает.

– То есть первая «И» – «институт», – предположил я. – А вторая?

– А сам не догадываешься? – усмехнулся шеф, который в одностороннем порядке перешел на ты, стоило нам переступить порог здания.

Я задумался ненадолго.

И – догадался.

Этим утром шеф был особенно мил. Поздоровался первым и дважды пошутил, причем оба раза удачно. В общем, и простой человек с улицы сообразил бы: грядет что-то, ой грядет, а уж любой сотрудник нашего больного на первую букву НИИ – и подавно. Так оно и случилось.

– Вот, – сказал Трехпалыч и поставил на стол бочонок – сорок сантиметров в высоту, двадцать в диаметре. Он был серый, но какой-то неоднородно-серый. Из курса детсадовской лепки я знал, что добиться такого эффекта можно, смешав разноцветные бруски пластилина в один комок. Кстати, на вид бочонок казался пластилиновым, хотя, скорее всего, был изготовлен из более прочного и эластичного материала. В крышке бочонка я насчитал двенадцать дырочек. Словом, если вы когда-нибудь коллекционировали каучуковые солонки, шефу удалось раздобыть довольно крупный экземпляр.

В расположении дырочек на крышке мнилось что-то гипнотическое. Каждая была диаметром с кончик мизинца. Или чуть меньше. Мне захотелось проверить.

– А можно… Ой! – сказал я, когда похожая на клешню лапа шлепнула меня по запястью.

– Руки под стол! – рявкнул Михал Палыч.

Но я и сам уже пожалел о своем порыве.

Из дырочки, в которую я чуть было не сунул палец, показалось что-то желтоватое, напоминающее сдвоенную трубочку для коктейля, только потоньше и со срезанным наискось концом. Показалось и исчезло, показалось и исчезло, как будто дважды кольнуло воздух.

– И вообще держись-ка ты подальше. – Шеф за края стянул дырявую крышку, потом медленно уложил бочонок набок и легонько постучал по дну. – Ну давай, выбирайся, красавица.

Прошла секунда, другая – и из бочонка на стол выбралось нечто.

Бабочка не бабочка, стрекоза не стрекоза, гадал я. Глаза у странного существа были точно стрекозиные – круглые, блестящие, симметрично торчащие по бокам головы, а вот туловище-веретено и белые, с отливом в голубизну, крылышки достались ему явно от бабочки. Были, правда, еще какие-то надкрылки цвета спелого каштана, которые начинались на затылке и спускались до середины туловища.

– Кто… – начал я и не договорил.

Бабочка-стрекоза развернулась ко мне – вероятно, среагировала на голос – и взметнула туловище вверх, одновременно расправив крылья. Она держалась почти вертикально, опираясь на верхние лапки, которые оказались гораздо длиннее и мощнее остальных. И хоть росту в ней было от силы сантиметров десять, это зрелище показалось мне одновременно грозным и величественным. Богомол не богомол, мысленно присовокупил я и все-таки повторил вопрос, правда, вполголоса:

– Кто это?

– Знал бы, зачем бы тебя звал? – резонно заметил шеф.

Я кивнул – давно пора привыкнуть – и осторожно заглянул в бочонок, однако ничего напоминающего сдвоенную трубочку для коктейля внутри не обнаружил. Строго говоря, бочонок был пуст.

– Откуда это?

И вдруг – хлоп! – как детская забава, как свисток с бумажным языком на конце, изо рта у существа выскочила желтая молния. Выскочила сантиметров на сорок и моментально втянулась обратно. Я еле успел убрать локоть.

– Держись подальше, – напомнил шеф.

– Что это, язык? – спросил я, отодвигаясь на безопасное расстояние.

– Нет, язык выше. Что-то вроде полых трубок, между ними – перемычки.

– Рельсы, рельсы, шпалы, шпалы, – пробормотал я.

– Похоже.

– Но как они умещаются у нее внутри?

Трехпалыч пожал плечами.

– Пока непонятно. Пневматика какая-нибудь. Или гидравлика. Видишь, они и сейчас немного торчат.

– Точно! – Концы трубочек-рельсов выпирали изо рта, как не по размеру подобранная вставная челюсть. – Погодите-ка, а это…

– Только близко не наклоняйся, еще стрельнет! Глаза береги.

Но мне было уже не до рельсов-трубочек, выстреливающих изо рта, даже не до собственных глаз.

– Это ведь не надкрылки, да? – прошептал я. – Это… Там, по кругу, это же… волосы, да?

– Да, да.

– Но ведь… Откуда это? – повторил я. – Хотя бы с какой планеты?

– С нашей планеты, с нашей, расслабься. Отловлено в Битцевском парке.

– Оно летает?

– Пока нет. Видишь же, крылышки еще маленькие.

– А чем питается?

– Насколько мы успели заметить, ничем.

– Но как же…

– Сам в недоумении, – отрезал шеф.

Я открыл рот, готовый задать еще десяток дурацких вопросов и получить десяток соответствующих ответов.

И – промолчал.

– Ну что, никаких проблесков?

Я замешкался в поисках остроумного ответа и, ничего не надумав, вздохнул. Ни-ка-ких. Со дня нашего знакомства с бабочкой-стрекозой тянулась вторая неделя, а мне так и не удалось ни идентифицировать загадочное существо, ни понять, с чем его едят… или хотя бы чем питается оно само. Может, моими эмоциями? В таком случае не удивительно, что наша подопечная день ото дня выглядит все жизнерадостнее и ухоженнее, ведь я, должно быть, закормил ее унынием, переходящим в отчаяние, и осознанием собственной никчемности.