Страница 11 из 18
Она не решалась ему об этом сказать, но «добрые люди» сделали это за неё.
Раиса устроилась работать фасовщицей в магазин, ведь надо было на что-то жить. Однажды, вернувшись с работы, она застала мужа дрожащим и плачущим под одеялом. Александр не сразу узнал её, потом сказал, что кисти – это длинные высушенные черви, которые, если прикоснуться к ним, тут же вопьются в руку, как пиявки, заползут под кожу и поплывут по артерии к сердцу. Поэтому надо все их немедленно сжечь. Он говорил так искренне, что у Раисы заныло сердце от жалости к мужу.
Кисти были убраны на антресоли, но Александр, проснувшись однажды ночью, каким-то волчьим чутьём почувствовал, что они там, и заплакал от страха. Раисе пришлось достать и выбросить их. Только тогда он успокоился.
Затем появилась боязнь посторонних звуков. Слух у Александра, и без того чуткий, как у всех незрячих, в последние месяцы обострился настолько, что он слышал, как пролетает муха в одной из комнат или колышется от сквозняка бахрома на шторах.
Старый, испуганный, жалкий, он забивался в угол, накрываясь рисунками, пустыми ватманами, старыми газетами, и Раисе стоило немалого труда убедить его, что никакой опасности нет.
Затем очередь дошла до Раисиных сковородок, потому что Александр вдруг понял: это никакие не сковородки, а радиолокаторы, установленные в его квартире вражеской разведкой. Он прокрался в кухню, нащупал их в кухонном стеллаже и выбросил в форточку, чудом не попав никому по голове.
К врачу идти он категорически отказывался. Раиса не знала, что делать. Помогли приятели из издательской среды, пригласили к ним в дом специалиста по психиатрии под видом заезжего ленинградского художника. Александр подвоха не уличил, раскрыл свои честные мысли обо всём, что подложено в его дом с целью его умертвить. Специалист вежливо кивал, хоть и знал, что хозяин его не видит.
Два дня спустя за Александром приехали. Он не понимал, куда его ведут и зачем, но ласковые слова врача о том, что в пансионате он отдохнёт и снова начнёт вдохновенно писать картины, возымели действие, и Александр согласился.
В закрытом областном санатории специального назначения ему сразу поставили диагноз «паранойя» и настолько нашпиговали лекарствами, что, вернувшись домой, он не помнил, прошёл ли месяц или два, но был ласков с Раисой и пообещал не пить.
Полгода всё было нормально. Александр даже начал рисовать. Картины были абстрактными, с насекомыми, в основном бабочками, но сделанные твёрдой профессиональной рукой. «По памяти, – как пояснил однажды Александр. – Из воспоминаний о санатории». Раиса, мучимая совестью, что поместила мужа в психушку, так и не решилась спросить, откуда такие образы и почему вдруг бабочки…
А спустя месяц она проснулась от какого-то дуновения, посмотрела на потолок, где дрожали ночные фонарные тени, и закричала от ужаса: на неё сверху летели огромные бабочки, а потолок падал – и самое страшное было не в том, что он упадёт и раздавит её, а в том, что сначала на лицо сядут бабочки, а потом их придавит эта гигантская белая плита.
Она в ужасе села на кровати, тряхнула головой, чтобы прогнать сон, но видение не исчезало. И только спустя пару мгновений она поняла, что бабочки – просто отражения от фонарного света.
Александр тоже сел на кровати, молча провёл рукой по её спине, как делал всегда перед близостью, потом схватил её за волосы, откинул назад и с силой взял, забирая в ладонь её сдавленный крик.
Когда всё закончилось, он устало отвалился на подушку и засмеялся:
– Давненько я не брал тебя, Райка. Год или два? Ты уж думала, что я совсем старик?
Она встала с кровати. Он был ненавистен ей в эту минуту, может быть, впервые в жизни – ей даже показалось, что ненависть её сильнее всей безответной любви к нему длиною почти в двадцать лет.
– Что молчишь? Чего кричала ночью?
– Сон дурной. Бабочки. Показалось, что они в комнате.
– Какие бабочки? – Его передёрнуло от одного лишь произнесённого слова.
– На потолке. Бабочки на потолке.
Александр скрючился от судороги, схватил её руку ледяной, мокрой от пота ладонью.
– Не оставляй меня, я боюсь!
Раиса рывком высвободилась и пошла в ванную. Когда вернулась, застала его с маской ужаса на лице. Незрячими большими глазами он вглядывался в потолок, и она могла бы поклясться: он видел, видел там что-то такое, что видеть не хотел.
Раиса посмотрела наверх: потолок был пуст, лишь качающийся фонарь за окном лизал его жёлтым светом и тени чертили на его белой плоскости геометрически ровные линии.
Сердце Александра остановилось на рассвете. Врач скорой прикрыла ему веки, и, пока писала что-то на белом линованном, как потолок их спальни, листе, Раиса, вытирая слёзы, заметила новое выражение на лице мужа – выражение, которого она раньше никогда не видела. Это было удивительное спокойствие, даже какая-то блаженная радость. Как будто и правда под конец жизни увидел что-то, чего так долго ждал.
А после похорон, поминок и сорокового дня в окружении неизменных богемных приятелей Александра, подойдя к окну и посмотрев на закатное солнце, усталая, измученная Раиса положила ладонь на сердце и вдруг поняла: она беременна.
Колыбель покачивалась в такт старой песне, которую она помнила от родителей. Раиса с беспокойством вглядывалась в личико малыша и тихонечко молила судьбу, чтобы его отец не повторился в нём, таком маленьком, любимом, таком беззащитном. Но как уберечь сына от собственного отца, пусть и умершего, она не знала.
5
Пока Мосс отвечал на вопросы письменного теста, Логинов внимательно наблюдал за ним. На самом деле ответы пациента были ему не нужны, он хотел всего лишь оценить его реакцию.
Мосс, ссутулившись, сидел в кресле в кабинете доктора, положив на колени плоскую папку-планшет, под металлическим зажимом которой был прикреплён лист бумаги с опросником. Его лицо было спокойным, чуть отстранённым. Длинные пальцы шевелились, играли на невидимом маленьком клавесине, ресницы чуть подрагивали. Логинов знал, что Мосс ощущает его взгляд, всё из-за своей высочайшей сенсорности, но не хочет показывать, как ему некомфортно.
С прошлого его визита прошло четыре дня, это очень много, особенно в период обострения. Логинов составил план лечения, по которому они должны в первом цикле встречаться каждый день. Никаких телефонных разговоров или скайпа, только личные визиты. Но случившееся с Мариной внесло свои коррективы: пришлось отложить приём на два-три дня.
Мосс вдруг едва заметно шевельнул плечом, и Логинов заметил, как напряглись мышцы его лица. Чуть дёрнулся кадык, вероятно, от сглатывания. Ещё раз, ещё. Сухость во рту, спонтанное слюноотделение.
– На каком вы сейчас вопросе, Виктор?
Логинов уже знал, что это вопрос № 14, спросил лишь для того, чтобы увидеть зрачки Мосса, когда тот оторвёт взгляд от теста.
– На четырнадцатом.
«Так и есть. Зрачки расширены».
– Продолжайте.
Логинов быстро сделал записи в планшете.
Работе с человеческими фобиями Феликс Логинов уделял повышенное внимание. Эта была не только его излюбленная тема – собственно, изучение панических страхов и привело его когда-то в науку. У Логинова была своя мучительная история, и каждый раз, сталкиваясь со сложным случаем, он неизменно ставил себе высочайшую планку: полностью уничтожить фобию. Наивность, достойная восторженной абитуриентки сестринских курсов, но не врача, специализирующегося на психиатрии.
Фобии – отдельный, существующий своей жизнью мир особой формации. Инсектофобия – боязнь насекомых – не самый сложный из этих миров. Но вновь и вновь Логинов убеждался, что страх можно только купировать, усыпить, но не убить. Вполне реально добиться, чтобы пациент адаптировался в непривычных для него ситуациях, встроился в социум, перестал испытывать тошноту и омерзение при касании лапок и усиков. Чуть-чуть умения и сноровки со стороны доктора – и пациента не будут изводить судороги и спазмы, дыхание останется ровным, давление нормальным. Есть, есть методы. Изучены, описаны, опробованы тысячи раз. В успешных случаях избавление от панического страха наступает быстро, особенно если его природа – брезгливость. Но всё же нет стопроцентной гарантии, что однажды не возникнет ситуация, которая даст новый толчок болезни – мощный и необратимый. И тогда маленькая невинная фобия подымет голову, как спящая обколотая кобра в корзинке у индуса, и одним прыжком убьёт человека, разрушив его мозг – собственный уютный дом, в котором гнездилась и спала. И это саморазрушение – единственный выход для неё: умереть вместе с хозяином неразлучными, не существующими порознь, как неразделённые сиамские близнецы.