Страница 44 из 61
— Я одна. — Поднимает руки, пытаясь расположить к себе возбуждённого незнакомца. — Я одна, — повторяет она, страшась. Костюм на мужчине чернее ночи за бортом.
Он отпихивает её и шарит в тёмно-синей воде светом карманного прибора, выискивая признаки кого-то живого, не моргая. Йерема тем временем бережно прибирает к рукам личные вещи.
— Стоишь ли ты того? — громко рычит на неё, глотая окончания то ли из-за особенности акцента, то ли — сломленного состояния. — Стоишь ли ты жизней трёх славных людей? Времени, потраченного на твои поиски?
Самодовольный низкий женский голос на эсперанто из спутникового телефона перебивает его импульсивность:
— Не смей ставить под угрозу выполнение миссии. Многое и так уже поставлено на кон, направляйтесь в условленное место.
–Иди вперёд. В каюту, сюда, там есть всё необходимое. — Толкает он девушку в спину и тычет пальцем направление. Спускайся и сиди тихо, пока мы не приплывём. Не смей ко мне подходить, если не хочешь, чтобы я воспользовался этим. — Он показательно вынимает из широкого кармана непромокаемой куртки электрошок. — Меж тем нужно доставить нас к месту назначения, чёрт бы тебя побрал! — плаксиво вытягивает он и направляется в рулевую рубку.
«Не злой. Расстроенный. Отчаявшийся, — думает про себя Йерема, успокаиваясь. — Его нервозность имеет под собой основание. Те мужчины и Кевин ему явно важны, и сложно изображать из себя безразличного, когда узнаёшь об их гибели. У папуаски с ядом вместо крови хватает своих бед и не менее чудовищных, но это не значит, что в её сердце не находится места состраданию. Пусть выражает боль удобным ему способом».
Йерема не осматриваясь снимает мокрую рубашку и прячется под одеяло, сохранившее запах мужчины в составе спасательной группы. Мёртвого. Ей всё равно. Молчит и досадливо потирает в руках мешочек с ценными вещами. Как дочери колдуна, ей известны растения, помогающие говорить с духами и умершими, но при себе нет всех нужных для ритуала компонентов. Какую-то часть трав она жевала в пещере, проливая влагу на стылые каменные ступени. Время, проведённое там, всё равно былотомительно долгим, вопреки тому, чего она желала добиться от них. Её тянет поговорить. Но было не с кем уже давно и столько же ещё предстоит. Йереме нужно обсудить своё решение. Она предчувствует далёкое путешествие, скучное и в общем-то привычное, и терпит. Голод совсем не мешает. Терпит ради момента, что позволит убедиться в правильности своего решения. Она блуждает в размышлениях, ставших подобием развлечения, и разыгрывает разные сценарии, в одном из которых, и самом желанном, человек с глазами бессмертного древнегреческого божества, преднамеренно ставший его воплощением и оберегавший её от напастей, оказывается рядом. В сети ни слова не было сказано о том, что Харон состоял в пантеоне немилосердных, тёмных богов, и потому она только сильнее прониклась к крайне одинокому и грустному «старику».
В маленьком иллюминаторе напротив чёрные очертания острова уступают место такого же цвета морю, и больше не меняются. И так следующие десять часов при лёгкой качке судна супротив волн. Она отдаляется на рекордное расстояние от родины, но не задумывается об этом.
Тот всклокоченный человек не появляется до тех пор, пока яхта не достигает крупного индонезийского портового города — Джайапура; её проклятием будет вечно причаливать к берегам островов. Со впалыми щеками и бледно-красными белками глаз он наведывается к Йереме следующим днём. На слабо понятном английском он вкратце раздаёт инструкции, всучивает невзрачные штаны и зовёт за собой. С представительным владением хватает Йерему за предплечье и пересекает с ней мосты и живые улицы со здоровыми и обременёнными повседневными хлопотами людьми, не ведающими о том, кто она и какая катастрофа способна развернуться, укуси она кого-нибудь укусит. Изнурённый мужчина поглядывает на неё, выказывая страх, — на его округлом носу собирается пот — и Йерема невольно вспоминает всех тех, кто смотрел на неё просто как на человека, а не как на проклятие или жертву. «Четвёрка с Баноя, друзья, Кевин…» Неужели она теперь обречена видеть вокруг только испуг или беспокойство?
Внутри обветшалого старого и неприметного здания в одном из окраинных районов города винтовая деревянная лестница приводит её во временный штаб Консорциума.
— Коллеги, ребята, друзья! Мы здесь, — оповещает нервозный конвоир здешних постояльцев.
В широком коридоре со скрипящим полом и стенами с ободранными обоями открыто множество дверей, покрытых бледной состарившейся краской. В правом дальнем углу за светящимися приборами и парой мониторов в наушниках сосредоточенно сидят двое: мужчина и женщина. С умеренным любопытством они поворачивают светловолосые головы и внимательно рассматривают пришедших. В левой части коридора из проёмов высовываются смуглая полная девушка и худой блондин с затейливой круглой чёлкой. Они также пытливо уставляются на Йерему. Межполовую идиллию в этот момент меняют вышедшие из одной комнаты три фигуры. Низкая и полная плачущая брюнетка в красном деловом наряде с юбкой, сдержанный худосочный и высокий лысеющий мужчина в светлых джинсах и рубашке и такая же высокая поджарая и нахмурившаяся шатенка в брючном синем костюме. Все немолоды и настолько бледные, будто никогда не выходили на улицу.
— Отлично сработано, Майерс. Можешь отдохнуть, — участливо кивает лысеющий мужчина в направлении недавнего рулевого. Снова непонятная речь, схожая с испанской, которой владел Мануэль, учитель Йеремы.
Названный Майерсом спешит в одну из открытых дверей, но не успевает зайти, как к нему с вопросом обращается смуглая брюнетка. В пренебрежительном отвергающем жесте утомлённый ночной переправой машет ей ладонью и закрывается в комнате. Высокий мужчина из триумвирата переводит взгляд на папуаску, согласившуюся — из любопытства? — проследовать в Консорциум.
— Мистер Кевин Бэрристер, Харон, передал сведения о вас. Он убедил с нами сотрудничать? Если так, то он погиб не напрасно. — Йерема слышит знакомое имя и прозвище, имеющее отличия с английским произношением, и её губы дрожат, хотя не знает, что сказать на это.
— Вот ты какая. Причастная ко всем произошедшим трагедиям и живое биологическое оружие, Йерема из рода Коритойя… — начинает говорить женщина в синем костюме, и голос её отдаёт ледяным спокойствием. Девушка по-прежнему не понимает язык даже старательном вслушиваясь, но обращение вызывает приступ злости:
— Нет! — коротко протестует она. — Прошу вас, не называйте меня так, не связывайте меня с этим человеком семейными узами. Он чудовище пострашнее этого вируса.
Обращающиеся к ней на эсперанто люди, с серьёзными, подтянутыми чертами лица понимают свою ошибку. Папуаска знает только английский, которым плохо или не владеют они сами.
— Зовите меня пожалуйста Йерема. Или… — делает паузу и чувствует, как замедляет ход её сердце, — Пандора.
Мужчина со смешной чёлкой громко и — несомненно — крепко ругается, бьёт кулаком в стену и прячется с поля зрения в тёмной комнате. Парень за монитором, интуитивно догадываясь о сказанном робкой папуаски, изрекает фразу, непонятную никому из присутствующих:
— Вполне может быть, что Майерс ошибся насчёт «ликвидации Аида».
За своих строгих коллег вмешивается в разговор плаксивая азиатка:
— Йерема, дорогуша. — Утирает она слёзы на морщинистом лице платком, и англоговорящая папуаска в удивлении приоткрывает рот, понимая знакомые слова. Быть среди такого внушительного количества иностранцев ей ещё не приходилось. — У тебя остался кто-нибудь в живых из родни и близких? — Йерема поджимает дрожащие губы и сводит брови вместе на переносице в размышлениях о том, насколько смел и тактичен вопрос в данной ситуации. Она стала едва ли не последней уцелевшей со всего Банойского острова, потеряв совершенно все связи, которые когда-либо заводила. Молчание позволяет печальной азиатке медленно продолжить: — Если ответ положительный, ты обязана с этого момента прекратить общаться с ними. Навсегда. Если ты приняла решение остаться, — мягко посвящает в местные ожесточённые порядки женщина и дублирует свой монолог на эсперанто, чтобы оповестить заинтересованных остальных. «А есть ли иной выбор? Скажи нет, и любой в коридоре достанет шприц с успокоительным или чем-то посерьёзнее, обездвижит и введёт меня в лучшем случае недолгий сон. Никто, даже самый совестливый, не откажется от ядовитой крови, способной и устрашить, и убить врагов».