От последнего рубежа

— Отстань.

Он пожал плечами и уставился вверх, на переплетение ветвей, листьев и солнечных бликов над головой. Спустя полчаса, когда он начал было клевать носом, услышал, как Теа что-то бормочет. Он прислушался — опять те же слова. Каждую ночь шепчет, как молитву, перед сном, а иногда и во сне.

— От последнего рубежа

Вслед за солнцем, не спеша,

Пролегла дорога-тень,

Что ложится в полудень.

Нам по ней вперёд и вниз,

Вниз, за каменный карниз,

Вниз, где мёртвая река

Плещет пылью в берега,

Нам туда…

— …Где свет луны

Наши выкрасил мечты

В серебро.

Теа подняла на него глаза, и ему показалось, что она вот-вот расплачется. Какой бес дернул его за язык?!

— Откуда ты знаешь? — в её голосе и глазах было столько надежды!

Но он равнодушно бросил в ответ:

— Откуда-откуда… Да ниоткуда. Каждую ночь сама бормочешь, словно заклинание. Кто угодно запомнит.

Надежда в глазах исчезла, оставив две так и не пролившиеся слезинки. А может, и не исчезла. Да ну её!

Вот уже больше недели они шли куда-то к северу. Направление задавала Теа. Она напрочь отказывалась разговаривать. Не в том смысле, что молчала, как немая, просто о себе перестала рассказывать. Тоскливо. Он поправил натирающую плечо лямку рюкзака — хитрая бестия уже давно переложила всю поклажу на его мужские, так сказать, плечи, чтобы он «хоть как-то отрабатывал еду».

А еды осталось — всего ничего. Он-то привычный, а вот девчонка уже так исхудала, что на лице одни глаза блестят. В чём только душа держится? Ясно ведь, харчи на неё одну рассчитаны были. Однажды он даже хотел уйти, ночью, пока она спала. Подошёл к ней, протянул руку к стриженой головёнке — погладить хотел — и не смог. И уйти не смог тоже.

— Это карта такая, — вдруг сказала Теа. — Её папа для меня так сложил, чтоб запомнить легче было.

— Что? — не понял он.

— Стих — это карта. Сейчас идем на север, куда тень в полдень смотрит. Каменный карниз — это обрыв, а внизу — долина, а мёртвая река — это сухое русло.

— А мечты в серебре?

— Убежище.

— Что за Убежище?

— Не знаю, — смутилась Теа, — папа говорил, что давно-давно его люди построили, чтоб от горячих звёзд прятаться.

— А долго идти?

Теа пожала плечиками и примолкла. Губы сжала, глаза в землю смотрят, и стебелёк травы, что в руках был, совсем изорвала. Никак опять родителей вспоминает… Он посмотрел на горизонт — всё то же жёлто-песчаное марево, колышущиеся метёлки травы и голубые шапки далёких гор.

На другой день, ближе к вечеру, разнотравье резко пошло на убыль. Стали попадаться мелкие колючие кусты и камни, похолодало. И вдруг земля кончилась. Причем совершенно неожиданно, и, если бы не шедшая впереди Теа, он, задумавшись, мог бы свалиться.

— Спать будем здесь, — сказала девочка и уселась на краю обрыва с явным намерением провести так всю ночь.

— Хорошо, — согласился он, устроился рядом и посмотрел вниз — не очень высоко, но достаточно, чтобы расшибиться в лепёшку.

— Как думаешь спускаться?

— По верёвке, — буркнула Теа.

— А я думал, полетим, — съязвил он и отполз от обрыва устраиваться спать.

Проснулся он через несколько часов от диких криков. Теа, рискуя свалиться, прыгала на краю обрыва и кричала: «Нашла! Нашла!» Он подошёл и глянул за край: туман, скрывавший большую часть долины, растаял, а влезшая на небо белая луна щедро поливала серебром три купола, соединённых жилами переходов.

Пока он глазел, Теа отцепила что-то каплевидное от своего пояса, воткнула заостренным концом в землю, а когда раздался щелчок, потянула за другой конец штуки и сунула ему в ладонь. У штуки оказалась удобная ручка с кнопкой. Пока он, догадавшись, что это приспособления для спуска, медленно шалел от ужаса, Теа ослабила лямки рюкзака, надела его себе на грудь и велела нацепить себя вместе с рюкзаком на спину. Глаза у девчонки были сумасшедшие, и он предпочел не задавать вопросов. Устроившись у него за спиной, Теа тихо сказала:

— Прыгай. Должно хватить.

— А если не хватит?

Вместо ответа последовал ловкий пинок пятками под коленки. Мужчина потерял равновесие и ухнул вниз…

Теа молча разожгла костёр и вскипятила остатки воды, чтобы сделать молоко. Потом заставила его проглотить таблетки и плотно прибинтовала руку к туловищу. Было больно. Сразу. Когда верёвка неожиданно закончилась, и он едва не вырвал себе руку. Лишь бы не перелом…

Убежище оказалось пустым. Ничего, кроме мусора, крысиного помёта и какой-то рухляди. Правда, в двух других куполах они ещё не были, но Теа уже было всё равно. Она подошла, деловито расставила баночки с консервами, сделала молоко в маленьком котелке и принялась что-то сооружать из сухих веточек.

— Что ты делаешь?

— Ёлку.

— Что?!

— Сегодня Новый год, праздник такой. Нужна ёлка, праздничный ужин и подарки.

— Но у меня только старая фляга…

— Не важно, — отозвалась она, закончила возиться с «ёлкой» и уселась за стол из гнутого ящика и куска жести.

Он никогда не видел ёлок, но то, что сделала Теа, больше походило на сбрендивший куст.

— А ещё на Новый год бывает чудо.

— Угу, — выдавил он, уплетая консервы. Пришлось согнуться, чтобы еда попадала в рот, а не мимо — есть левой рукой не очень-то удобно.

Он как раз приканчивал свою порцию, когда заметил на «столе» просвечивающие сквозь пыль кружки и полоски. Ложка застыла на полпути к открытому рту и вернулась в банку. Спустя секунду «стол» был пуст, а он рукавом стирал пыль.

Кружочков оказалось множество. Все пронумерованы и соединены разноцветными линиями. Один из кружков был красным и выглядел крупнее других.

— Теа, ты понимаешь, что это значит?!

— Ничего не значит.

— Дура! — Девочка встрепенулась, готовая дать отпор. — Это значит, что есть другие Убежища и что они как-то связаны друг с другом, нужно только понять как!

— Сам дурак.

— Теа!

Она молчала. Молчала и смотрела на схему. И вдруг спросила:

— А как тебя зовут?

— Не знаю. Не помню. Зови, как хочешь.

— Хорошо… папа.

05. 12. 2003 г.