Сапер. Том II

Глава 3

В оборот меня взяли тут же, даже перекусить не дали. Чхиквадзе, вовсе не такой благожелательно настроенный, каким был всего час назад, коротко бросил «За мной!» и потащил меня в особый отдел. Когда они переименовались обратно, я внимания не обратил, просто заметил, что с какого-то времени в документах они снова не третье управление, а особисты, как и раньше. Не до смены табличек было — война.

Мы прошли по коридору, по лестнице, еще пара поворотов — и оказались в уже знакомом мне кабинете.

— Садитесь, — кивнул Чхиквадзе на стул. — Вот бумага, ручка, пишите.

— Что писать? — удивился я. — Я же командующему…

— Не валяйте дурака, товарищ старший лейтенант! — в принципе, пока всё неплохо, я еще товарищ и у меня даже оружие не изъяли. — Всё пишите, с той секунды, как мы с вами расстались, до того момента, когда вы прибыли назад в управление. Даже самые мелкие подробности. Если кто-то почесал голову или испустил газы — это тоже не забывайте. Вам понятно?

— Понятно, — безо всякого энтузиазма ответил я и пододвинул лист писчей бумаги поближе. — Ручку замените, здесь же перо с заусенцами какими-то, писать невозможно, — добавил я после попытки написать первое слово.

Чхиквадзе подал мне другую ручку, с новеньким пером, выудив ее из ящика своего стола и я приступил. Сейчас, Петя, ты узнаешь, каково это: двигать историю.

Самое главное во вранье — ни на шаг, ни на полшага не менять свои показания. Этому меня учил старый вор в следственном изоляторе. Он снизошел до общения со мной не сразу, дня два блатная служба безопасности проверяла, «прозванивала», кто такой, этот новый сиделец. Ничего в нем не было такого, что показывают в фильмах и книжках про доблестных милиционеров — ни дешевого форсу, ни высокомерия. Простой с виду дядька, похожий на бухгалтера из мелкого колхоза. Морда толстая, лоснящаяся, будто и не в тюрьме сидит. Вот это у меня и были первые занятия в тюремном университете. Та еще «школа жизни»…

Вот я и писал сейчас, медленно, будто и вправду вспоминал прошедшие события. Понятно, что эту писанину заберут и заставят написать еще раз. И еще раз. Пока перо из рук падать не начнет. Потом будут сравнивать, где что написано, есть ли разногласия, после этого пойдут вопросы с подковыркой, где меня будут пытаться подвести к неточностям и раскручивать эту ошибку. Вот сейчас, уже пора поторопить меня, чтобы писал быстрее и времени на раздумья оставалось всё меньше. Видать, Реваз Давидович учился в той же школе, что и следаки, пытавшиеся расколоть моего знакомца, потому что, не успел я закончить первую страницу, как он буквально выдернул листочек из моих рук и сказал:

— Петр Николаевич, вы там что, «Войну и мир» писать собрались? Мы так до утра не закончим. Поторопитесь!

— Сами же сказали, любой чох вспомнить, — возмутился я. — А как раз это труднее всего дается.

— Ладно, подробностей про то, как водитель раскурил цыгарку со второй спички и жаловался, что газетная бумага слишком воняет при использовании на самокрутки, не надо, — смилостивился Чхиквадзе. — Только про госпиталь.

— Хорошо, — кивнул я и приступил к новой главе печальной повести.

Вскоре к моему старому знакомому подключился совсем невежливый коллега — представляться мне он посчитал лишним. Впрочем, как и разговаривать со мной. Лет сорока, ничего примечательного, петлицы батальонного комиссара. Они с Чхиквадзе сидели в углу, как голубки, Реваз только успевал дергать из моих рук новые листики, из чего я сделал вывод, что этот новенький — его начальник и они продолжали шушукаться, склонив головы друг к другу. Их понять тоже можно. Весь ход войны меняется. Целые фронты сдвинутся с места, люди получат новые звания, ордена. Ну а кого-то закопают.

Примерно через час прибежал Михеев, тот самый, что в прошлое мое сидение здесь приносил нам чай и бутерброды. Он передал начальникам пакет, который они немедленно распотрошили и начали изучать. Зуб даю, показания особиста, бывшего со мной в госпитале. Судя по толщине стопки, там, наверное, были еще и показания всех, кто меня там видел.

А у меня при вспоминании у бутербродах от Михеева явно заурчало в животе. Да так громко, что начальники оторвали головы от чтения и посмотрели на меня.

— Извините, — сказал я. — Просто целый день не ел, конфуз вышел.

— Михеев! — громко крикнул Чхиквадзе, и продолжил, когда тот засунул голову в приоткрытую дверь: — Три стакана чаю нам принеси. И бутербродов старшему лейтенанту.

Я как раз пошел на второй круг описания допроса оберфельдинтеданта, так что неожиданное подкрепление пошло мне на пользу. Удивительно, но третьего раунда не последовало. Второй экземпляр они даже читать не стали, а дали мне назад первый отчет и Чхиквадзе сказал:

— Читай.

— Что значит «читай»? — переспросил я. Мне и в самом деле было непонятно, что читать, да и в любом случае репутация туповатого малого при общении со всякими следаками лишней не будет.

— Допрос читай, вслух. В лицах, — зачем-то добавил Чхиквадзе. — Можно без выражения, но не части и не медли, обычно, как разговаривали.

Я и прочитал, не особо-то много там и было, того допроса. Указывал только, что вроде как тут он захрипел и замолчал, а тут закашлялся. Вот не помню эти хрипы с кашлем, постоянно он задыхался, так что извините, дорогие товарищи.

Особисты слушали, не перебивая, и только когда я сказал «Тут он посинел и я пошел звать врача», пришедший подал таки голос:

— Четыре минуты сорок секунд.

Чхиквадзе кивнул, причем, как мне показалось, довольно, и встал.

— Всё на сегодня, товарищ старший лейтенант, — сказал он безо всяких эмоций. — Сдайте оружие и удостоверение. Переночуете на гарнизонной гауптвахте. Завтра продолжим.

Я достал свой ТТ из кобуры и подвинул его по столу в сторону особиста. Потом достал документы. Тот все сгреб аккуратно, открыл сейф, положил на полку и закрыл дверцу.

— Ну всё. Михеев! — позвал он. — Отвезешь старшего лейтенанта на гауптвахту, пусть его там разместят. Поудобнее, — добавил Чхиквадзе.