Страница 10 из 11
Антагонист: Рассиропилась ты, дурня, по-облишному. И вы, подголоски, губёнки поскатывайте. Чует моё сердце красного героя: ещё наперёд комиссара Семашко Томского вашего так откомиссарят, где надо, что не вы одни – вся страна разродится выкидышами. А ну-у-у! Марш из государственного учреждения!
Хор: Свезло же бабе родить при Томском! Успехалось. А нам рожать предстоит по-обломски, раз уехал он. Без него как нам роды вытерпеть? Без него нам увы теперь!
VI
Ранней осенью 1921-го года на границе Туркестана и Китая пограничниками было обнаружено громадное стадо баранов, имевшее нескрываемое желание вторгнуться на советскую территорию и напутственное в этом противозаконном мероприятии своими погонщиками.
Недюжинными усилиями (с привлечением местных племён) попытка была приостановлена. В ситуации пробовали разобраться тут же, но за отсутствием языкового взаимопонимания – малорезультативно.
Начальником заставы младкомом Лацисом уже послано было в Ташкент за переводчиком и инструкциями, как выявился вдруг старший китайский пастух (молодой ещё человек) и заговорил на чистейшем русском. Он и оказался чистейшим русским – сибиряком, выкраденным в детстве хунхузами и проданным в услужение Цинскому скотоводу. Нахождение собеседника в принудительном, почти рабском состоянии вызвало у защитника обездоленных всех стран, каким и должно быть чекисту, искреннее к нему расположение и навязчивую потребность агитировать за свободу и диктатуру пролетариата. С другой стороны, неунывающий, общительный нрав выкрадёныша способствовал становлению сотоварищества с представителем своей недобровольно покинутой Родины. В итоге между советским пограничником и китайским пастухом завязался, языком коммюнике, тёплый доверительный разговор, из которого выяснилось, что нет здесь ни ошибки, ни подвоха, ни злого умысла: доставка скота производится согласно договорённости с «высланным» в Туркестан (хорошо, брошенным в Туркестан) М. П. Томским. (Подтверждающий сделку документ в наличии.) Представителя поставщика, в свою очередь, удивляет отсутствие на месте агентов закупщика.
– И почём дерут с трудового народа за барана ваши узкоглазые баи?
– От семи до десяти рублей золотом столковались.
– И что, переговоры вёл сам Михаил Павлович Томский?
– Да, сам. Я толмачом был, когда господин Ян Сюй разводил вашего Большого человека с усами из Томска.
– Вижу, солидно Янис Сюй его развёл. Здесь голов, небось, на несколько сот тысяч. И куда ж их столько?
– На прокорм Москвы. Чтоб контрреволюция там голодного бунта не учинила.
– А отчего вы их в таком, самом что ни на есть живом виде к нам прёте? Поленились сами зарезать, или китайцы не учёны консервировать продукты?
– Китайцы этому учёны были ещё тогда, когда никаких большевиков даже в планах у бога не существовало. А на том, чтобы резать уже здесь, на советской территории, особо настаивал Большой человек с усами из Томска. Он объяснял так, что у вас с войны скопилось много натуральных садистов, зверей прямо, человеческий облик утративших, и если не подсунуть им под кровожадную руку баранью шею, они почнут людям глотки рвать.
– Ну, это товарищ Томский загнул. Мы этих садистов-белогвардейцев с корнями повыкорчёвывали: расстреливали без устали, топили баржами, сжигали в избах с семьями – навряд их много осталось, но и до тех доберёмся, от нас не укроются, будьте покойны.
– Да мы-то, в Китае, ещё пока спокойнёхоньки (долго ли продлится это «пока»?!), но Большой человек с усами из Томска говорил, что у вас целый клан таких садистов сколотился. Называл его словом, мне незнакомым: «латышские стрелки» какие-то. И звучит-то как поганенько! Действительно, видать, звери лютые.
Здесь была поставлена точка. И не только грамматическая, но и точка в тёплом доверительном разговоре. Молчание. Даже бараны и пограничники просекли образовавшуюся неловкость положения – не блеют, не матерятся. Тишина на заставе, которую нарушит уполномоченный Туркестанской комиссии при ВЦИК и СНК, нарочно прибывший для разрулёжа. Он незамедлительно введёт обе стороны конфликта (за минуту до ещё просто недопонимания) в подноготную проблематики, сокрытую за много вёрст отсюда – в Москве, где на самом высоком уровне на разные лады разбирается вопрос о баранах. Промотивирует, кстати, и отсутствие агентов Томского, что объясняется отсутствием того самого в Туркестане: он 29 сентября отбыл в Москву лоббировать свою сделку, против которой восстали наркомпрод РСФСР Брюханов и троцкист Адольф Иоффе.
– Да, заварилась в ЦК каша! – продолжает освещать ситуацию уполномоченный. – Читают доклады, дебатируют, цидульки друг другу шмыг-шмыг, голосуют, переголосовывают и по новой – прения. Владимир Ильич уже намеревается создать специальную комиссию о баранах. Теперь вот ждут приезда Томского: что тот скажет? Какого ещё масла подольёт в кашу? А что ему говорить? Будет сто тысяч канючить, как пить ему не давать. Ну, и, естественно, канителиться постарается по-возможному дольше. Кому, если уж по Гамбургскому счёту, охота сюда возвращаться, в горячие пески себя закапывать? Человек – организм сложный, многопотребностный, а не просто яйца для варки. Его теперь из Москвы и калачом, не то что бараниной, не выманишь. Так что дело у вас затягивается на неопределённое время, пока наверху не решат, что с вашим товаром делать: стоит ли повременить с покупкой или лучше потянуть с выплатой.
– Да что ж это такое? Да куда ж он? Зачем?! Как же мы теперь без него? Без Большого человека с усами из Томска?! Кто же теперь за это всё ответит? И кто виноват, и что делать теперь?! Куда стада эти тучные девать?! Увы мне, увы! Чего зырите, узкоглазые? «Хуо» нам, «Хуо»! И господину моему «Хуо», и всем скотоводам Поднебесной горчайшее «Хуо» без Большого человека с усами из Томска! Увы!!!
VII
«Остров Иф» в Северном Ледовитом океане. Форт не форт, замок не замок, но какое-то очень толстостенное сооружение, о чём пребывающий в нём на постоянной основе человек может судить по глубине находящегося на трёхметровой высоте оконного проёма. Глубина та столь обширна, что ни самого окна, ни того, что за ним, из предоставленного ему в пользование пространства не увидать, как ни тянись на цырлах, как козлом ни скачи. А он поперву пробовал: тянулся, скакал. Как пробовал вести робинзонов календарь чёрточками на стене в первое время по прибытии сюда после Третьего Московского процесса, где как один из главных обвиняемых был логично приговорён к высшей мере наказания. Правда, ему ещё до суда шепнули: «Что вы, что вы, Николай Иванович, никто вас, а Он тем более, расстреливать не собирается, побойтесь бога. А приговор – это так, для газет, для острастки, для упреждения несознательности народных масс и поползновений членов Партии и Правительства. Вы же получите возможность и далее спокойно работать – совершенствовать свою Конституцию и оттачивать жало творческого марксизма». И он вскоре отдался работе всей своей большевистской сущностью, даром что выдаваемы были только два листа бумаги на день. И за календарными палочками из-за обилия идей никак он не мог уследить, да и попросту сосчитать их было проблематично (всегда худо было у него с арифметикой). В итоге сказать что-либо осмысленное о времени действия не представляется с его стороны возможным.
Вот он снова сидит за работой, сегодня, на счастье, яростной: предстоит закладывать основы нового законодательства о труде. Это должно стать очередной эпохальной вехой в развитии социализма в первом в мире государстве торжествующих пролетариев и явиться зримым отражением неоценимого (и неоценённого) его личного вклада в дело всей его жизни, для которой он никогда за ценой не стоял, ради которой всегда был готов играть самые унизительные роли. Как, например, играет сейчас. Но сейчас он не смотрит на такие немонументальные мелочи, его взгляд обращён в героическое прошлое (своё и руководства РСДРП(б)): с доушной улыбкою умиления вспоминает, как принимался в восемнадцатом году первый советский КЗоТ, как Ильич гордился этим уникальным неслыханным достижением. С трибуны ВЦИК он бросал не только в лицо зала, но и в морду империализма восторженную апострофу: «Это – громадное завоевание Советской власти, что в такое время, когда все страны ополчаются на рабочий класс, мы выступаем с кодексом, который прочно устанавливает основы рабочего законодательства, как, например, восьмичасовой рабочий день»[4]. И мощная общая овация самим себе лавровенчает революционный вклад Советов в борьбу за права трудящихся, хотя и самому Ленину, и большинству закалённых в описаниях классовых битв собравшихся отменно известно, что восьмичасовый рабочий день уже лет семьдесят как введён в Австралии, и даже мексикашки исщучились их в том обставить – никто не замечает таких мизерных нюансов, все приветствуют себя в качестве пионеров кодекса Труда. Ох, Володьку тогда было не унять – вошёл в раж большевик, никак не хочет останавливаться на достигнутом и уже через три месяца на VIII съезде РКП(б) декларирует максимумом шестичасовой рабочий день без снижения зарплаты.
4
Полн. собр. соч., 5 изд., т. 45, с. 246. (Ленин В. И. – Прим. ред.)