Страница 53 из 88
Успенский писал ей в ответ. Молил пощадить. Клялся в вечной любви. Но Лариса хранила молчание.
Через полгода он сторицей отплатит ей за все. «Это страшно развратная женщина, – покажет Успенский на допросе, – Будучи женой Матсона, Лариса Матсон одновременно сожительствовала с Нодевым[134] – заместителем Матсона, Ошвинцевым – председателем Облисполкома, Уборевичем[135] и Реденсом».
И еще:
«Между прочим, отец Матсон (Ларисы. – Примеч. авт.) – Жигалкович Г. В. содержался под арестом НКВД. Со слов Ларисы мне известно, что в целях освобождения отца она специально сблизилась с сотрудником ДТО НКВД (Дорожно-транспортный отдел. – Примеч. авт.) Соловьевым, который якобы вел следствие по делу ее отца. В результате в конце декабря 1938 г. Жигалкович был действительно освобожден».
… После ухода Ларисы Успенский окончательно понял, как смертельно он одинок. Весь мир ополчился против него.
Деньги подходили к концу, и он предпринял последнюю попытку – специально поехал в Москву, пришел к ней, упал на колени. Лариса и слушать не стала: прогнала.
Он вышел на улицу и замер. Что делать? Куда идти? Ему нужно было выговориться, он устал от вечного, гнетущего одиночества. Ноги сами понесли его на Сретенку. Здесь, на углу Садового, жил его ближайший приятель Виноградов, с которым служили когда-то вместе…
– Вот уж кого точно не чаял увидеть, – Виноградов явно обрадовался незваному гостю. Обнял, расцеловал.
«Значит, он ничего не знает», – понял Успенский.
– Как ты? Что ты? Из органов-то тебя, я слышал, поперли?
Всякая ложь должна быть максимально приближена к правде, – это правило Успенский усвоил еще в самом начале своей чекистской карьеры.
– Да, – ответил он, – меня уволили. Был под арестом. Сидел в Бутырке. Только вышел и сразу к тебе: больше друзей у меня в Москве нет.
Выпили по маленькой. Виноградов рассказал, что тоже попал в жернова. Отсидел 4 месяца.
– Кстати, – неожиданно вспомнил он, – на следствии мне задавали много вопросов о тебе. Очень интересовались – где ты да что ты.
Успенский мгновенно побледнел, но Виноградов, по счастью, этого не заметил, продолжал как ни в чем не бывало.
– И Савина – помнишь такого? Пом. нача УРКМ? – тоже расспрашивали про тебя. Ну, мы сразу и поняли, что ты в остроге. Жену твою, слышал, тоже взяли.
«Это конец, – круговоротом неслись мысли в голове у Успенского. – Они не отстали. НКВД по-прежнему охотится за мной. Наверняка и квартира Виноградова под наблюдением».
– Ну ладно, засиделся я, пора и честь знать, – он резко поднялся с места. – Пойду, дел еще вагон.
Вот уж воистину мудрая фраза – идти, куда глаза глядят. А куда они глядят? Нигде не ждут Успенского, некуда ему идти. Ни семьи, ни друзей, никого.
По закону Божьему будущий нарком успевал всегда хорошо. Может, потому-то и вспомнилось ему про Вечного Жида, который блуждает две тысячи лет по миру и нигде не находит пристанища.
Ночь он провел на станции в Павлово-Посаде. Оттуда – в Муром. Купил пиджак из грубой шерсти, надел сапоги, подаренные отцом Ларисы, – надо хоть как-то изменить облик.
Поезд быстро домчал его до Казани. Почему он поехал именно туда, в Татарию, он и сам не знал. Собственно, разницы никакой не было. Теперь до скончания века предстояло ему мотаться по стране, ночуя в поездах, на вокзалах и съемных квартирах. В гостиницах без командировочного удостоверения не селили – он ощутил это в Казани, в Доме колхозника.
Из Казани отправился в Арзамас. Оттуда – в Свердловск. На Урал, правда, это он заехал зря, не подумав. Четыре года здесь работал, знакомых – тьма. Кое с кем даже столкнулся на улице – нос к носу. Дай Бог, не узнали.
Он едет в Миасс, на золотые прииски. Там, среди шумной оравы артельщиков, легко затеряться. Артельщики – народ лихой…
И вновь ждет его разочарование. Без военного билета не берут даже в артельщики. Два дня он мыкался по городу, потом вернулся на вокзал.
«Куда теперь? – думал он, подходя к кассе. – Может, в теплые края, на Кавказ?»
И в этот самый момент Успенский услышал такие знакомые и потому такие страшные слова: «Гражданин Шашковский? Иван Лаврентьевич? Проедемте с нами».
На руках звонко щелкнули наручники. Люди в широких, двубортных костюмах окружили его.
В памяти почему-то всплыло искривленное лицо Ежова. Вспомнилось июльское совещание 1937-го. Огромный, залитый светом зал, посреди которого Ежов казался еще меньше.
«Товарищ нарком, что делать с арестованными 70-80-летними стариками?»
«Если держатся на ногах – стреляй, – ухмыльнулся, обнажая желтые резцы, Ежов. – Мучительный конец лучше бесконечного мучения».
Да, прав был Николай Иванович, как всегда прав…
Нет ничего тяжелее, чем упасть с высоты на землю. А уж тем паче, если еще вчера ты сам опускал других.
Сколько бывших прошло через кабинет Успенского: героев, наркомов, разных там деятелей. И у каждого – да, практически у каждого – он читал в глазах это чувство: ужаса, абсурда и покорности. И еще что-то, что превращало человека в животное.
Успенский любил эти минуты, когда вчерашний полубог становился загнанным, покорным существом. Комиссара захлестывала волна сладострастия и какогото неистовства. Он накручивал себя, заводил, а потом, чтобы забыться, напивался по-черному, и ему начинало вериться, что он действительно борется с врагами народа, и тогда он наполнялся жгучей ненавистью к контре и рвался еще ударнее рубить, стрелять, жечь.
А теперь он сам сидит на нарах. И такие же успенские с таким же пристрастием допрашивают его.
Впрочем, нет, первый допрос проводил лично нарком внутренних дел Союза ССР Берия вместе с начальником следственной части Кобуловым[136]. Вот когда вспомнились Успенскому слова Шапиро, помощника Ежова, о Берия: «Скоро придет человек, которого надо бояться».
Пришел…
– Почему вы решили бежать? – спрашивает его Берия. В стеклах пенсне отсвечивает люстра – такие Наркомтяжпром поставил сейчас на поток – советские люди должны жить красиво.
– Я решил перейти на нелегальное положение, боясь ответственности, которая мне грозила.
– За что?
– За участие в антисоветской заговорщической организации.
Берия довольно потягивается: все идет, как задумано. Внимательно смотрит Успенскому в лицо, растягивая слова, медленно произносит:
– Да, вражескую заговорщическую работу против ВКП(б) и Советского правительства вы безнаказанно вели на протяжении многих лет. А кого из работников НКВД УССР вы посвящали в планы своего бегства?
Бывший нарком Украины опускает глаза:
– Никого, кроме жены.
– Вы явно лжете, и в этом следствие вас без всякого труда изобличит… – Берия встает, прохаживается по кабинету, повторяет: – Да-да, без всякого труда.
Успенский и сам это понимает. Куда денешься с подводной лодки? Через несколько часов допроса он «признается» во всем. Расскажет, как бывшие комиссары госбезопасности – Матсон, Миронов, Прокофьев, Гай – долго обрабатывали его «в антисоветском духе». Как специально вытащили в Москву. Как в 1934-м Прокофьев, зампред ОГПУ, поведал ему, что группа Ягоды хочет «совершить государственный переворот путем организации в Кремле терактов против членов Политбюро, и в первую очередь И. В. Сталина». Как впихнули его в комендатуру Кремля, чтобы подсидеть и сместить Ткалуна – тогдашнего коменданта.
– Но ведь Ткалун также был заговорщиком? – делает удивленные глаза Кобулов.
– Я с ним связан не был, – легко отбивает шар Успенский, – у них была свою самостоятельная линия заговорщической работы в РККА.
Что правда, то правда: заговорщики кишмя кишели везде – и в ОГПУ, и в РККА. Их было столько, что меж собой они даже не могли сговориться…
134
Нодев Освальд Яоклевич (Янович) (1896-1938). В органах ВЧК с 1919 г.: зам. пред. Псковской ЧК (1919-21), пред. ЧК при Карельской трудовой коммуне (1921-22), нач. Карельского облотдела ГПУ (1922), нач. Пензенского губотдела ГПУ (1922-23), нач. Ставропольского губотдела ГПУ (1923-24), нач. Черноморского окротдела ГПУ (1924-27), нач. частей погранохран Черноморского окротдела ГПУ (1925-26), нач. секретнооперативного управления полпредства ОГПУ по Уралу (1927-32). В 1932-35 гг. – в загранкомандировке, затем зам. начальника УНКВД Азербайджана. С 1937 г. – зам. Начальника 7 отдела ГУГБ (разведка). С июля по декабрь 1937 г. нарком внутренних дел Туркмении. Старший майор ГБ. Репрессирован.
135
Уборевич Иероним Петрович (1896-1937). Участник 1-й мировой войны, подпоручик. С декабря 1917 г. – в Красной Армии: командир полка, бригады, 14-й и 9-й армий. В 1922 г. – военный министр Дальневосточной республики. За заслуги в Гражданской войне награжден 3 орденами Красного Знамени. В дальнейшем – на командных должностях в РККА. Командовал войсками ряда военных округов. Командарм 1-го ранга. Репрессирован по делу «Якира-Тухачевского». Посмертно реабилитирован.
136
Кобулов Богдан Захарович (1904-1953). На низовой оперработе в органах ГПУ Грузии с 1922 г. В 1935 г. находился в загранкомандировке в Персии. По возвращении – зам. начальника СПО УГБ НКВД Закавказья, с 1936 г. – начальник ЭКО УГБ НКВД Закавказья, затем – зам. нач. 4 отдела (секретно-политический) УГБ НКВД Грузии, (с 1937 г. – начальник). С декабря 1937 г. – зам. наркома внудел Грузии. С сентября 1938 г. в центральном аппарате НКВД СССР: нач. СПО (4-й отдел 1 управления ГУГБ, затем 2 отдел ГУГБ), одновременно зам. начальника ГУГБ (1938-39), начальник следственной части (1938-39), начальник Главного экономического управления (1939-41), зам. наркома госбезопасности (после реорганизации – внутренних дел) СССР (1941-45), зам. начальника Главного управления советского имущества за границей (1946-53). В марте-июне 1953 г. – первый зам. министра внутренних дел. Генерал-полковник. Арестован по делу Берия. Расстрелян.