Страница 40 из 88
Борис Венгровер был в своем роде прообразом знаменитого Юрия Деточкина. Разница лишь в том, что Деточкин переводил ворованные деньги в детские дома. Венгровер же тратил их на школу.
Уже после, на следствии, выяснится, что за неполных три месяца работы лже-Дзержинский израсходовал на «благотворительные цели» почти пятнадцать тысяч рублей – сумма по тем временам неслыханная.
Он уверял, что деньги эти выделяет спортобщество «Буревестник», и дирекция вполне ему верила. В самом деле, кому могла прийти в голову бредовая мысль, что новый физкультурник покупает для всех классов абонементы в бассейн или заказывает на праздничные вечера оркестры за свой счет? Он даже доплачивал премии другим учителям и нанял школе пианистку, которая очень удивилась потом, когда в спортобществе «Буревестник» узнала, что печать, стоявшая на заключенном с ней трудовом договоре, похищена из общества пару месяцев назад…
Каким образом Венгровер сумел назваться августейшим именем, так и останется загадкой. Следствие на этот вопрос ответить не смогло. Впрочем, с его незаурядными авантюристскими способностями, можно было проделать и не такой трюк.
«В сентябре 1939 года, – показал на допросе в МУРе директор 309-й школы Панкратов, – из Куйбышевского РОНО мне позвонил по телефону зав. кадрами РОНО т. Филиппов и сказал мне, что в мое распоряжение на должность инструктора-преподавателя физкультуры направляется гр. Дзержинский Борис Андреевич, охарактеризовав его как молодого, хорошего преподавателя».
Что ж, не удивлюсь, если районный кадровик и слыхом об этом не слыхивал: спародировать голос по телефону – задача не из сложных. Куда сложнее было бы выправить поддельные документы, но директор их и не спрашивал. Одного звонка и упоминания громкой фамилии для всех оказалось вполне достаточно – в лучших традициях Хлестакова.
Каждый раз, когда молодого физкультурника просили представить паспорт, диплом – хотя бы даже написать автобиографию – он отговаривался занятостью и торжественно обещал принести все завтра. Но на следующий день история повторялась.
Только в декабре – через три месяца после его появления в школе, – когда приехавшая на педсовет начальница РОНО потребовала, чтобы Дзержинский-Венгровер явился к ней со всеми документами в руках, – талантливый физкультурник понял, что мистификация затянулась. Больше в школе его никто не видел…
Но зачем ему нужно было все это представление? Никакой пользы Венгроверу оно не давало, наоборот – одни только расходы (15 тысяч деньги немалые, не один месяц можно было гулять по ресторанам).
Вариантов несколько. Венгроверу наверняка доставляло удовольствие ощущать себя наследником Дзержинского. Человек тщеславный, авантюрист, он любил быть в центре внимания, ловить восторженные взгляды, выслушивать всякого рода просьбы и мольбы, – а уж в кровавом молохе 1939-го просьб таких, без сомнения, было немало.
Он словно мстил своей неудавшейся судьбе, пытаясь хоть на время забыть о лагерях и побегах, о расстрелянном за бандитизм отце, о матери-киоскерше. Он придумал себе новую, красивую, словно на экране «Ударника» жизнь и, зная даже, что рано или поздно вернется обратно на нары, жадно торопился насладиться ею, чтобы потом в промерзшем лагерном бараке снова и снова вспоминать минуты своего недолгого, но блистательного триумфа.
Да и педагогом он был действительно что называется от Бога. Единственное, может быть, что, на самом деле, радовало его, – это были дети, ведь недаром сказал главный детский писатель Гайдар: «Что такое счастье – каждый понимал по-своему».
Для одних счастьем была карьера. Для других – женщины или водка. Для Венгровера же – не было большего счастья, чем видеть восторг и почитание в детских глазах, и от этого ощущения собственной силы он будто заряжался энергией: так мифический богатырь Антей набирался мощи от Земли.
Потому-то не жалел он собственных денег, тратил налево и направо. Потому-то пропадал в школе целыми днями, даже по выходным приходил на работу.
Венгровер настолько умел влюбить в себя окружающих, что и после ареста администрация школы, зная уже о том, что он сидит за решеткой, продолжала отзываться о нем исключительно в превосходных тонах. Это в эпоху-то, когда дети отрекались от родителей, а родители – от детей!
«За время своей работы Дзержинский проявил себя, как очень хороший работник, а также и человек. Он поставил физкультурную работу в школе на небывалую высоту, втянув всех детей заниматься физкультурой». (из показаний завхоза 309-й школы И. Подольского).
«На всем протяжении своей работы в школе, проявил себя, как замечательный физкультурник, завоевав большой авторитет не только у самих детей, но и у преподавателей и родителей. В результате школа по физкультуре завоевала большие достижения: по волейболу, плаванию, велосипедному спорту и другим видам спорта школа заняла первые места». (Из показаний директора школы П. Панкратова).
Если не знать, что читаешь протоколы допроса, составленные в МУРе, не отличишь от праздничного адреса, словно речь идет не об арестованном уголовнике, а о каком-то ударнике педагогического фронта…
И – снова: вопросы, вопросы, вопросы… Что заставило Ядвигу Дзержинскую – племянницу вождя, интеллигентную, в сущности, женщину, мать двоих детей, связаться с ворами и уголовниками?
Венгровер объясняет это с легкостью. Цитата из допроса:
«Она заинтересована была в поддерживании близкого знакомства с молодыми, красивыми, веселыми и культурными ребятами, каковыми являлись мы. Материальная сторона вопроса – было явлением второстепенным».
И тут же:
«Короткое время в текущем (т.е. в 1939 – Примеч. авт.) году я состоял с Дзержинской в сожительстве. Кроме меня и Дворецкого, с нею сожительствовали также Эпштейн и Медведев».
Допрашивают Израиля Дворецкого. Он подтверждает:
«Лично я в конце 1939 г. краткое время сожительствовал с Ядвигой Генриховной, а впоследствии, как мне известно, в такой же связи с ней находились разное время Венгровер, Эпштейн, Медведев и Дукарский».
Число любовников Дзержинской растет в геометрической прогрессии. Только что их было четверо. Теперь уже пятеро: к этому славному ордену прибавился 20-летний Давид Дукарский, помощник мастера по ремонту счетных машин, через которого банда сбывала краденые вещи. Если учесть, что всего в шайке числилось восемь человек (по крайней мере, так решило милицейское следствие), через постель Дзержинской, оказывается, прошло больше даже половины. Ну да что мелочиться, чем масштабнее – тем лучше…
«Вообще о Ядвиге Генриховне я могу сказать, – добавляет Дворецкий, – что она женщина легкого поведения, склонна к половым извращениям и преступному авантюризму».
Бедная Ядвига Генриховна. Знала бы она заранее, с какой беззаботностью эти веселые, красивые мальчики, годящиеся ей в сыновья, станут перетряхивать ее постельное белье, может быть, вся судьба сложилась по-другому.
И в мыслях не держала она, что недавние ее молодые друзья предадут ее, ни секунды не колеблясь, даже для вида не попытаются изобразить благородство, и больше всех будет бесчинствовать тот, кто был особенно, по-настоящему дорог ей.
Видно, так уж было написано ей на роду: всю жизнь мужчины предавали и обманывали ее, и всякий раз она вновь вставала на прежние грабли…
Никакой нужды выдавать Ядвигу ни у Венгровера, ни у других арестантов не было. Ведь ни слова не сказал он о ней, когда его взяли в прошлый раз – в 38-м, хотя к тому времени почти год уже пользовался ее благосклонностью и даже жил в гостеприимной квартире на Потаповском. Почему же тогда молчал, а теперь – на второй же день ареста – принялся вываливать всю подноготную, даже женскую честь не пощадил?
Снова читаем протокол допроса:
«Я тогда не выдал своих соучастников и не назвал имени Дзержинской, укрывавшей меня (…), по двум соображениям: во-первых, я не хотел усложнять дело с привлечением новых лиц, а во-вторых, я думал о побеге из лагеря и рассчитывал вернуться в Москву прямо к Дзержинским».