Неумолимая жизнь Барабанова

Иной раз заходила Алиса. Когда она принесла мне деньги, мы долго разговаривали, и как я ни уворачивался, съехали на Кнопфа. «Это ли ни удивительно? – сказала она, – Сколько знаю Кнопфа, ни разу рядом с ним не было женщины». «Он в работе, – сказал я, – он живет только школой». «Ах, бросьте, – Алиса поцарапала коготками воздух перед собой, – он мужчина молодцеватый».

Мы обменялись еще несколькими глупостями, и разговор иссяк. Я же подумал, что Кнопф – молодец. О Ларисе с Литейного в школе не знает ни одна душа. О ней, кажется, не знают и загадочные братья-славяне. Что же думает Володька обо мне, о том, как безжалостно и глупо обошелся я с Манечкой? Она, кстати сказать, больше не появлялась у меня в конуре, и я не мог ошибиться в этом. Но не отсутствие Манечки мучило меня более всего. Было нестерпимо обидно и даже позорно сознавать, что оно принесло мне облегчение. Я говорил себе, что устал, что барышня Куус лишь теперь живет, как подобает молодой девице, что думать мне следует лишь о дочери. Все попусту. Ведь было же, было то умопомрачение, которым наполнены были последние годы. Допустим, я лгал сам себе, называя это любовью, допустим. Но что же это было? И как мне теперь обходится без этого?

Однажды я решился набрать Манечкин номер. Девочка моя сняла трубку. «Але!» – сказала она, – «Але! Але!» Я не мог выговорить ни слова, только зажимал все сильнее решеточку над микрофоном, пока не заболело проколотое плечо. «Ладно». – сказала Манечка.

Наконец, состоялся визит, который мог означать только одно: я поправился и пригоден для дальнейшего. Явились Наум и Алиса. Я попытался навести разговор на вызволение своих детей, но Алиса поджала губы, а Наум сказал, что уговор дороже денег и что некоторые глупости очень дорого обходятся. «Представьте себе, что вашими детьми завладеют те ребята, с кем вы уже встречались возле буддийского храма. Во-первых, они вас не помилуют, а во-вторых, и мы станем вашими врагами. Терпение, Барабанов!» Они в два счета справились со мной. И тут же принялись толковать о том, что мне надлежит отправиться к Кнопфу. Что Кнопф стал неуловим, и они должны знать, где находятся дети.

Я предложил вернуть детей в школу. Собеседники мои сморщились, а Алиса сказала, что партизанщина до добра не доводит.

– Вы находите детей, высылаете телеграмму и следуете вместе с ними. Хоть в Берлин, хоть в Париж, хоть на Соломоновы острова. Отовсюду, вы слышите, Барабанов, отовсюду вы шлете телеграммы.

На этот раз предполагалось, что я не стану переходить границу, яко тать в нощи, и с необыкновенной прозорливостью мне были вручены документы на школьный автобус. Прочие бумаги должны были подоспеть вскорости, а тем временем мне следовало окончательно поправиться. Так все и произошло, и даже дважды проколотое плечо благополучно зажило по Алисиному слову. Сознание того, что моя физиология слушается отныне чужих приказов, расстроило бы меня куда сильней, не сиди у меня гвоздем в голове другая мысль. Все, что предстояло мне в ближайшее время, удивительно напоминало планы покровителей Кнопфа. Получалось, что и сам-то я не более, не менее, как зеркальное отражение Кнопфа. И сколько бы я ни гордился знаниями высших смыслов, озарениями и тем немногим из всего этого, что удалось мне перетащить на бумагу, суть дела не менялась. Нас вели, и мы послушно двигались. Мои кукловоды были даже искусней Володькиных. Во всяком случае, я не знал способа отвязаться от них.

Но вот неожиданность: мои зажившие раны ныли к перемене погоды. В Петербургском климате – большое неудобство.

Мало того, что школьный автобус никуда не делся, немецкий движок покапризничал самую малость, завелся, и мы выбрались на дорогу. На задней покрышке чернели три свежие глубокие борозды, похожие на шрамы. Я подумал, что в наших лесах такие меты оставляет только рысь. И что же? И наши, и финские собаки-нарколовки выли около моего автобуса, как к покойнику и не лезли внутрь ни в какую. Впрочем, «пасынки природы» быстро поняли, что к чему.

В Финляндии дело шло к весне. Сугробы по сторонам дороги еще не осели, но уже набухли влажной тяжестью, и асфальт около них темнел от впитавшейся воды. Я ехал и думал, как мне договариваться с Ваттоненом? А как быть с Кнопфом? Мне чудились между мной и Кнопфом сражения, интриги какие-то, которыми коллега норовил меня оплести… Но все получилось спокойней и проще. У обочины в сугробе монументально стоял Ваттонен.

– Здравствуйте, – сказал он мне с интонацией эстонца из анекдота.

Но, черт побери, никаких детей, никакого Кнопфа на ферме не было! Я сыграл вежливое недоумение и спросил, не отправил ли Юхан свою труппу в дальние гастроли?

Нет, никого дядя Юхан никуда не отправлял. Он вышел из сугроба, крепко взял меня за плечи и сказал довольно складную речь. Выходило вот что: собрав в житницы все, что можно было собрать на родине, Ватттонен погрузил труппу на паром. «Большому кораблю большие карты…» Однако же, когда я спросил, где разворачивалось их турне, Юхан довольно неловко притворился, что не слышит меня. «Успех, успех!» – сказал он. «Все вот так!» – и как тюлень в цирке похлопал в ладоши.

Прирожденный импрессарио – вот кем оказался Юхан!

«Маленький город. Все с утра к автобус. Немного денег для шофер. Чуть-чуть долго мотор чинит, Кнопф собачью голову надевает. Кнопф сильный, носит Христа. Хлопают. Вечером – Ирод. Младенцев жалко. Всем страшно, все рады».

Я сказал Юхану, что он молодец.

«Да, – сказал скотовод. – Тут в пивной, тут на рынке. Деньги были. Куриц кушаем, но чуть-чуть. Но скажи мне, зачем Кнопф такой глупый? Зачем дети не бегут домой?» «Юхан, – сказал я, – к Кнопфу они привыкли, ты им понравился…» «Нет, – молвил Ваттонен и шепотом добавил: – Им не нравится никто. Они ушли за Кнопфом вслед. Их след простыл».

Вот как! Дети ушли за Володькой. А позвольте не поверить. Нет, Ваттонен настаивал. Да и в самом деле, как бы он украл четверых разом? Уж не самостоятельными ли заработками прельстил Кнопф будущих магнатов?

Тем временем мы дошли до фермы, и первым, кого я увидел, был целитель Будилов. Он сидел на крыльце и метал снежки в огромного кобеля.

– Взгляните, Александр Васильевич, – сказал он, завидев меня. – Нахожусь в плену. И у кого!

Ваттонен порылся в кармане и скормил псу какое-то лакомство. Пес и Ваттонен ужасно походили друг на друга.

– Вы смеетесь? Напрасно. Давно ли Ваттонен честно исполнял свой долг? Но вот являетесь вы, и готово дело – мирный фермер похищает людей. Вы отравляете мир своим дыханием Барабанов!

– Виталий, – сказал я, – неужто вы пришли за мздой, а Юхан взбунтовался?

– Будь я проклят! – сказал целитель с отчаянием. – Он хочет сдать меня в полицию.

– Беззаконный границы переходчик, – проговорил Юхан отчетливо. Эту фразу он, скорее всего, придумал сам и произносил ее как заклинание. – Завяжу веревкой ноги. Сдам.

– Куда ты меня сдашь? Куда, мурло чухонское?

Ватттонен поиграл толстой бесцветной бровью.

– Туда сдам. Куда надо сдам.

– Плюньте, – сказал я Будилову, – Фарт кончился. Вернитесь да и отключите скотовода к чертовой матери.

– Вы, Барабанов, конечно, извините меня, но вы – дурак!

– Беззаконный границы переходчик, – сказал Ваттонен гулко.

– Вот! Вот! Он же глазом не моргнет, настучит на меня. Все денежки ментам на взятки уйдут.

– Будилов! – осенило меня, – Так вам денег жалко!

– Жалко! – с пафосом подтвердил Виталий. – Он из моей страны электроэнергию сосет, а я не моги с него копеечку получить?

Мы вошли в дом, и на стене гостиной я увидел плакат «Ты не плюй изо рта на пол!»

– Сознаюсь, – сказал Будилов, – Было. Но лишь первые два дня. От досады и разочарования.

Огромный Юхан сидел, как довольное чухонское божество.

– Дружище, – сказал я, – вы рыли яму нашему финскому другу и вот вы сидите в этой же яме. Чему ж тут удивляться. Куда ни кинь, везде клин. Э, Виталий, а вы не пробовали полечить Юхана? Благодарность исцеленных, знаете, бывает безгранична.